— Да не волнуйтесь вы за меня, самое время ведьм, — и, подмигнув, я вышла на улицу.
В звёздный плащ ночь укутала небо, и луна, как огромный жёлтый блин, освещала мне путь к таверне. Все домики, домишки и домина были закрыты, окна крепко закрыты ставнями, и ни одного писка не было слышно на улице. В окнах таверны горел свет.
На скамейке сидел маленький мужичок с взъерошенной бородой и грязными, давно нестриженными патлами, и доедал кашу из миски. Рядом стояла бутыль с квасом. Воняло от него так мерзко, что хотелось отойти подальше, но я присела рядом.
— Привет, — сказала я. — Как тебя зовут?
Он сильно удивился, посмотрел с прищуром и заржал:
— Не боишься, стало быть... Замараться тоже не боишься... У меня вши голодные, с меня что взять...
— А ты не переживай, ко мне не прилипнут... Тебя как зовут? — повторила я свой вопрос.
— Никанор, а что...
— А дома у тебя нет? На скамейке-то неудобно ведь?
— Дома буду сидеть — так сдохну от голода, а тут и накормят, и нальют. Я удачу приношу, меня в каждый дом пустить готовы. Там, где я сижу, нежить не придёт...
— Ну и я с тобой посижу, дорогой. Только пойдём к реке помоешься, и с головой у тебя всё наладится...
— Не хочу я ни на какую реку идти. Мне и тут хорошо... Сейчас представление начнётся...
— Не начнётся, — закрыла я его.
Он испуганно посмотрел на меня и вскочил на ноги, заволновавшись. Ходил туда-сюда, что-то выглядывая за домами — в сторону кладбища.
— Ну, рассказывай, Никанор, почему тебя из КУМа выгнали и почему деревню решил со света сжить...
— Чего это ты наплела, навыдумывала...
— У тебя на шее метка, какие студентам ставят, а потом они исчезают, как диплом получают. У тебя не исчезла...
— И откуда ты такая умная и глазастая к нам приехала...
Я почувствовала, как он призывает силу. Сила была тёмной и очень слабой, пыталась стянуть грудь словно железным прутом. На мне был мой амулет и защита, поэтому я была спокойна. Пусть потешится... Когда маг ведьму мог одолеть — насмешил...
Он старался изо всех сил, правда старался, и, встав напротив, вытянул руки, с которых полилось зелёное сияние, направляя на меня всю мощь своего зычного голоса:
— Ууууу... няяяямбааа...
Всё равно неверно, — подумала я, шепча про себя заклятье онемения.
Да, пора вешать на пояс топорик — никогда не знаешь, что уготовит вечер.
Щёлкнув пальцами и произнеся последнее слово, я послала его в стазис и, отряхнувшись, вошла в таверну.
За стойкой сидел хозяин с ружьём в руках. Рядом лежала коробка с серебряными пулями... Подготовился...
— Добрый вечер! — сказала я, присаживаясь за стойку. — Чаю нальёте?
— Стёпка, закрывай дверь! — он не двинулся с места, и по виску потекла капелька пота.
Стёпка выбежал и трясущимися руками пытался сладить с дверью. Я встала и с радостью помогла ему, успокаивая. Дверь была закрыта на засов, на два замка.
Староста выдохнул, опустил ружьё и велел нести самогон.
— Я три часа сижу, дверь не закрываю. Мы думали, что уже всё... Нет тебя... — закрыл он лицо руками, потом встряхнул головой и выдохнул.
— Ну я побродила немножко, а что такого.
— Стёпка, чаю неси. Ты покрепче ничего не хочешь? Я слышал, ведьмы самогон пьют и водку вместо воды...
— Мне бы чаю, а кушать я не хочу, спать хочу... Вы с утра вызовите Серафиму, тут надо отчёт в Патриархат сладить...
Растянувшись на мягкой, но маленькой постели, я заснула и сладко бы выспалась, если бы утром не заголосила Прошка — уборщица в трактире. Какой же звонкий у неё голос, зараза такая...
Я умылась, оделась и спустилась вниз. У трактира стояли селяне, разглядывая Никанора.
— Что-то новое у нас, не было ещё такого, — голосили они.
— Так, товарищи, разошлись по своим делам. А давайте его помоем, а то аж глаза слезятся, — попросила я старосту.
Я надела на него амулет — ежели он от температуры в баньке в себя придёт — и села писать отчёт, как полагалось. Передав почтой его в столицу, староста вызвал наряд из Патриархата за Никанором.
Его намыли, одели в чистое, и стал он всё больше походить на человека — любо-дорого посмотреть.
— Зачем ты брата поднял? Знаешь ведь, что нельзя.
— Я хотел Серафиму убить. Она не упокоила душу самоубийцы, не похоронила, и никто мне даже не сообщил. Вот им всем за это! — зло выкрикнул он и показал руками страшно неприятный жест...
— А брат-то твой в чём виноват? Его пожалеть надо, а ты его откармливал кровушкой... Он и тебя бы выжрал, — смотрела я на этого недоучку и думала, как его в КМУМ взяли-то...