В послании к коринфянам сказано: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло». Я вычитал это в маминой Библии, хотя сомневаюсь, что она когда-либо сама в нее заглядывала, а не хранила ее просто в память о чем-то важном, как и многую другую религиозную атрибутику, что перевезла из отчего дома в дом мужа. И не нужно разбираться во всей этой христианской догматике, чтобы знать: самоубийство — тяжкий грех. Она его совершила. И я не знаю, почему. Ее диагноз — слабое объяснение произошедшего. Многие люди годами живут с депрессией. В конце концов, у нее были мы. У нее был Тоби, в котором она души не чаяла.
Никто не знает. Я размышляю, знает ли отец. Он тем временем продолжает:
— Собственно… я и хотел тебя попросить поговорить с Тобиасом.
— Поговорить? — переспрашиваю я. — О чем это?
Тоби сильно замкнулся в себе и не допускает в свой плотный кокон даже меня. В школе он держится в стороне от товарищей, дома — смотрит телевизор, листает комиксы или делает уроки в одиночестве. Он отказывается от любых предложений составить ему компанию. Но я понимаю, что к нему лучше не лезть, как бы мне ни хотелось как-то его расшевелить.
Ему нужно время. Потом обязательно станет легче.
— Я женюсь, — заявляет отец. — И лучше, наверное, чтобы ты ему об этом сказал.
И хоть эти слова звучат, как гром среди ясного неба, я не испытываю злости на отца и легко нахожу ему оправдание. Прошло слишком мало времени со смерти мамы, но ее поступок — бегство в небытие — был ее выбором. Мы остались и нам как-то нужно жить дальше. Я применяю к отцу свою собственную логику, а мой мир во многом крутится вокруг младшего брата и его блага. Тоби нужна мать, ему нужно то, что ни я, ни отец, ни няня ему дать не способны.
Мать, которая одним осенним днем не вышибет себе мозги.
Кажется, я злюсь на нее за этот поступок куда сильнее, чем думал. Злюсь, что она бросила его — беспомощного, нежного, уязвимого ребенка. Мы-то с отцом способны справляться и сами. Или нет. Отец — нет.
Иначе не захотел бы привести в наш дом другую женщину и утешиться в ее объятиях.
Я впервые допускаю мысль, что он не такой сильный, каким я его всегда считал.
— Ты не сердишься? — осторожно спрашивает отец. Он выбрасывает окурок в окно и поглаживает руль. Кожа его перчаток скрипит об оплетку. Его перчатки — напоминание о том, кем мы были и кем стали. Дедушка сам шил перчатки и разносил по домам, по крупице выстраивая семейное дело, чтобы его дети и внуки жили в городе моторов, как короли, и процветали. Вопреки всему. Он любил это повторять, разглагольствуя о трудном пути из нищих европейских эмигрантов в американскую промышленную элиту.
Я помню его истории. Потому — нет, я не сержусь. Я верю, что отец поступает правильно.
— Нет, — отмахиваюсь я. — С чего бы?
— Винсент, — отцовский тяжелый, строгий взгляд пригвождает меня к месту.
Я вжимаю голову в плечи. Меня обижает его недоверие. Я не Тоби. Я умею держать себя в руках и прекрасно понимаю, как устроен мир. Но отцу тяжело поверить в мое смирение. Он в курсе, что иногда я из любопытства почитываю мамину Библию, и советует «не увлекаться». Дело не в этом. Он отказывается признать, что мне хватит мудрости увидеть в его поступке скрытый смысл вовсе не из-за того, что я с чего-то вдруг проникся христианскими идеями о всепрощении или чем-то подобным. Он ждет всплеска эмоций. Любой другой на моем месте разгневался бы и счел новость о скорой женитьбе предательством.
Если уж на то пошло, то это мама предала нас.
— Так будет лучше для всех, — заверяю я и выдвигаю свои доводы: — Тоби нужна мать, а тебе, надо думать, жена.
Отец вздыхает и качает головой. Он выуживает из пачки еще одну сигарету, продолжая испытующе смотреть на меня, будто подначивая. Это сбивает с толку. С детства ко мне предъявляли совсем иные требования — быть ответственным и старательным, не болтать попусту, получать хорошие отметки в школе, ценить те возможности, ради которых дед и отец когда-то гнули спину. Сейчас отец ждет чего-то другого. Я не понимаю чего.
— Даже не спросишь, кто она?
Я пожимаю плечами.
— Она хорошая женщина, — заверяет отец, словно виновато, и наконец отводит взгляд. Он сдается.