После этого хомони так же степенно покинули дом, а у выхода меня уже ждал сопровождающий для поездки в медцентр.
– После обследования сразу домой!– прошипел отец в спину.
«Это угроза или страх в голосе?..»
Уезжая, я была уверена, что он ничего не сообщит Игнату, потому что тот на другой стороне Тоули, а его контакт временно заблокирован Тадеско. Но нервы сдавали, и, пока меня обследовали, я заставляла себя сосредоточиться на том, как продержусь еще пятнадцать дней.
* * *
– Что за чушь ты несла на комиссии?– вызверился отец, как только меня доставили домой из медцентра.
Он встретил меня на пороге. Но я бесстрастно окинула его взглядом и прошла в столовую.
– Стой на месте! Я с тобой разговариваю!– крикнул он в спину и вприпрыжку побежал следом.
Пришлось скрутить себя изнутри, чтобы не проломить ему череп. С отработанным спокойствием я достала термокапсулу и, начав готовить травяной настой, ответила:
– А что, страшно стало?
Молчание за спиной оглушило. Папочка был изумлен.
Залив травы кипятком, я медленно повернулась и впервые в жизни посмотрела на отца, как на мерзкого червя. Тот, выпучив глаза, подобрался и угрожающе пошел на меня.
– Кто дал тебе право так говорить с отцом?!
– Ты – отец?– презрительно усмехнулась я и, подпрыгнув, села на столешницу. Тот замер в полушаге от меня с перекошенным от негодования лицом.– То есть ты признаешь, что любовь к дочери – это полная чушь? И как же называется то, что ты чувствовал ко мне всю жизнь?
От неожиданности моего напора отец попятился и наткнулся поясницей на обеденный стол. Запыхтел, выпятил грудь и, оттолкнувшись от стола, сквозь зубы выдавил:
– Ты ее копия… Ненавижу!
– Ничего нового,– со скукой заметила я, болтая ногами над полом.– Только кому ты мстишь? Марии Малых давно нет…
– Зато есть память!– яростно потыкал он пальцем в свой висок, будто желая выдолбить оттуда все воспоминания.– Я любил ее больше жизни!
– Да ты болен!
Ублюдок чуть не поперхнулся. А я яростно спрыгнула со стола и будто вонзилась в его узкие зрачки испепеляющим взглядом.
– Чую мерзкий запах твоего вранья!– брезгливо проводя пальцем по его потному виску, вжимая ноготь в кожу, прошипела я.– Потому что никто не поступает так с ребенком любимой женщины…
– Что ты знаешь о любви, соплячка!– брызгая слюной, нервно отпихнул мою руку он.
А я уже чувствовала, как немеют пальцы, как кожа нестерпимо чешется, будто ее обжигают лазером, и перед глазами клубится тьма…
– Может, и ничего, но я точно знаю, что такое нелюбовь!– выговорила я на четком русском.
– Что ты несешь?!– крикнул он, а потом оцепенел.
Страшная догадка блеснула в его глазах. Он ударил бы, скрутил бы, швырнул бы в угол… Но не мог двинуться с места, только пытался, что-то произнести, но онемел.
– Откуда я знаю русский?– ядовито усмехнулась я. Он лишь судорожно сглотнул.– Я ведь дочь своей матери: впитала в утробе. Знаешь, от «потаскухи» и «тупого качка» может получиться весьма одаренное «отродье»!
– Не может быть…– потрясенно погладив лоб, а потом и умыв лицо ладонями, прохрипел отец и, чуть ли не падая, начал отходить к стулу.
– Ты лишил меня многого,– я неспешно следовала за ним.– Ты забрал у меня детство,– снова на шаг ближе.– Ты позволил Игнату издеваться надо мной, унижать, угрожать, бить, отбирать все, что меня радовало, и ни разу не защитил!– следующий мой шаг заставил его напряженно вжать голову в шею и остановиться.– Ты определил меня на другую специальность, надеясь, что я провалюсь и меня посчитают непригодной к профессии. Вы оба делали все, чтобы раздавить меня!– я остановилась у его плеча и ядовито прошептала на ухо:– А ты уверен, что у вас получилось?
– Хватит!– резко дернулся он и, тряся головой, схватился за спинку стула.
– О-о, как часто ты произносил это слово,– проговорила я, хищно щурясь.– Только ты ни разу не остановил то, что должен был остановить!
Его лицо покраснело, а глаза стали такими круглыми, что глазные яблоки вот-вот выпадут и покатятся мне под ноги. Хватая ртом воздух и качая головой из стороны в сторону, как заведенный, он едва слышно протянул:
– Что-о ос-становить?
Я медлила с ответом, рассматривая каждую черточку лица, выражение глаз, наслаждаясь его раздавленным беспомощным состоянием, а потом зловеще выдохнула:
– Тьму… которую ты породил…
Ублюдок замер, безуспешно шаря взглядом по столовой и, наверное, отчаянно ища выход. А я спокойно отошла, взяла чашку и налила настой. Нежно улыбаясь, поставила чашку перед ним.