Кажется, мой посыл дошёл. Кажется, кто-то не выдержал и налетел словесно, будто бы помойное дно.
– Значит так, – мне захотелось скривиться, но я предпочла выслушать ушат негативных слов в мою сторону. Пока выслушать. – Слава – мой! Я – его жена, Олеся – наша дочь. А ты – никто.
Я бы могла с этим поспорить…
Непутевая МАТЬ нервно развернулась, подошла к столу и вновь уселась на него, отрывисто поправляя своё короткое красное платье.
Меня это немного рассмешило, что естественно не укрылось от женщины. И видя, что я и дальше продолжаю ухмыляться, Алина больше взбесилась, пытаясь бить в самое сердце.
– Замухрышка-училка с невзрачной внешностью, убогой одеждой и дешёвой косметикой! Что он тебе предложил? – истеричный крик оглушил весь кабинет. – Или..., – ее лицо озарилось вселенской догадкой, а темные глаза сузились. – Что, тварь, на денюшки его запала? Конечно! А как же ещё?! Лучше бы нашу девочку пожалела! Вам только шлюхам и надо, чтобы денюшки ложились в руку!
Она зло смотрела на меня, неотрывно и изучающе, отыскивая в моих глазах горечь и страх.
Их не было. Внутри, в сердце, в душе – да. Но не во взгляде. Я не могла позволить это себе. Не могла и стискивала за спиной пальцы. Собиралась с мыслями, чтобы ответить. Найти в себе силы противостоять ей.
Алина поднялась, оставляя после своих слов противную атмосферу. Мне на секунду показалось, что даже дерево вздохнуло с облегчением, так оно крикливо скрипнуло.
– Отстань от моего Славы, а иначе проблемы будут..., – добила последними словами и кивнула в сторону охраны.
Так себе если честно угрозы. Я испугаться толком не успела, а вот отразить свои эмоции как мне противно находится рядом с женщиной, которая бросила своего ребенка, очень даже да.
– Все сказала? – скрестила руки на груди, прислонилась к столу так, чтобы зрение выхватывало одновременно и ее и тех громил, что замерли в одном положение возле двери. – А теперь послушай меня. Олеся – твой ребенок. Твой, понимаешь? – не выдержала, сделала шаг вперёд и ткнула в нее пальцем. Прям старалась больнее это сделать. – Не чей-то! Не соседский и не брошенка под дверь, на которых порой не хватает правильной любви у новоиспечённых родителей. Твой. Родной. Тот, которого ты вынашивала девять месяцев! Тот, что посвятил тебе первый крик!
Сбоку зашевелились, и я, не выдержав накала, рявкнула:
– Сидеть!
Кажется, перестаралась, потому, как один из громил присел. Потом заподозрив, что что-то не так, посмотрел на своих товарищей и, увидев, что те остались стоять, выпрямился, погрозил мне пальцем. Мне! Учителю.
– Сидеть! – повторила ещё раз, вложив в громкие нотки приказ.
И они повиновались. Все. Втроём. Присели как по команде и уставились на меня, словно послушные ученики.
Я воспользовалась этой заминкой, собрала последние остатки храбрости, надеясь, что мои слова дойдут до матери Олеси.
– Ты! – треснула по столу кулаком, отчего непрошеная гостья отшатнулась и уставилась на меня, словно первый раз видит. – Во-первых, прекрати меня оскорблять. У тебя нет на это никаких прав. Во-вторых, имей хотя бы совесть сейчас все исправить, то, что ты разрушила. Появляться чаще рядом с Олесей, общаться больше с ней, стать для нее настоящей матерью, а не разрушающим праздником, который появляется раз в полгода. Стань для нее той, с кого можно будет брать пример. Но начни преображение, прежде всего, с себя.
Говоря все это, я надеялась на понимание, что смогу затронуть материнские чувства. Но видела глухую толстую стену и после голос, раздавшийся на весь класс:
– Не твое дело, рыжая тварь! Если ещё раз увижу тебя в нашем со Славой доме, убью! А пока, – она повернулась к мужчинам, бросила им властно, – мальчики, займитесь ей.
Я не испугалась. Даже когда осталась одна наедине с тремя громилами. У меня была, прежде всего, я, мощная указка, которую умудрилась подцепить пальцами на краю стола и подсознание, которое твердило заведено: "Он не даст тебя в обиду. Никогда. И ни за что".
Посмотрела на перекошенные в похабной улыбке лица мужчин, что в данный момент, рассредоточившись, надвигались медленно и с предвкушением. По памяти отыскала на столе закрытую коробочку с иголками, открыла крышку и кинула в лицо тому, кто был ближе всех.
Он завыл. Громко, по-зверски. Его руки быстро окрасились в кровь, а капли медленно стали падать на пол.
– Ах ты, сука! – взревел другой и кинулся на меня.