Загадочная она сегодня какая-то. Будто знает то, чего не знаю я. И меня это бесит. Пугает. То, что я не контролирую, всегда выходит мне боком.
Вот как брак, например…
До полудня занимаюсь выполнением мелких поручений баб Таси: выбиваю ковры, перемываю праздничный сервиз, который пылится в серванте и за всё время моего пребывания в этом доме никогда не был извлечён на свет.
Сегодня чья-то свадьба? Поминки? Что происходит?
Во дворе какой-то кипиш.
— Иди глянь. — Кивает баб Тася, показывая руки, перепачканные в муке.
Выхожу на крыльцо.
У дома припаркована огромная тонированная машина, и я точно знаю, что здесь, в деревне, такой ни у кого нет.
Возле машины пижон в классике, поправляет воротник белой рубашки. Рядом с ним, вероятно, фейсеры. Грязные… Одежда, лица… Всё в грязи.
И мне хватает секунды, чтобы понять, что происходит. Самое страшное из моей головы облачается в плоть. Мои кошмары становятся реальностью.
Сбегаю в дом. Закрываю дверь на крючок изнутри, хотя это не преграда для таких людей. Если Стоцкий отдал приказ, они его выполнят, даже если придётся сравнять дом с землёй. Они разнесут всё по щепкам, но выкурят меня наружу.
Меня накрывают не просто эмоции, а самый настоящий первобытный страх. Мелко трясусь, к горлу подкатывает ком тошноты. В животе тяжело и болезненно пульсирует.
Я как мешок. Огромный тяжёлый куль, который с трудом перемещается в пространстве. И мне страшно представить, что будет, когда меня вернут Максу.
Забегаю на кухню и вцепляюсь в халат баб Таси.
— Спрячьте… Спрячьте меня. — Расфокусированно шарю взглядом по полу, стенам.
Куда тут деваться?! Они всё перевернут…
Защищаться?
Ножи, кочерга…
Там три здоровенных мужика.
— Нет. У меня нет шансов. Всё тщетно. Я не хочу…
— Что за панику развела, непутёвая?! — Строго перерубает мой поток несвязных бормотаний баб Тася.
— Максим. Он знает. Приехали…
— Дык не к тебе они! — Баб Тася с трудом разгибает мои сжатые в спазме пальцы, выдёргивая свой халат. Выглядывает в окно. — Дурёха! Это Данечка. Забор приехал чинить.
— Их трое!
— Значит, быстрей управятся. Неча скулить! Не по твою душу.
Подхожу тоже к окну, но не могу настроить взгляд. Перед глазами пляшут мушки, картинка плывёт. Пытаюсь проморгаться.
Дышу глубоко и медленно, чтобы успокоить неровную дробь сердца.
Вдох. Выдох. Вдох.
— Какой Данечка молодец! Обещался приехать, и приехал таки! Не обманул.
Смотрю на одного из тех, кого приняла за фейсера. И только сейчас начинаю угадывать в нём черты Севера.
Мужчины достают из багажника какие-то пакеты, ящик с инструментами. Переговариваются, хохочут.
Всё нормально у них! Класс!
Отхожу от окна. Прислоняюсь спиной к стене и медленно сползаю вниз. Я ведь думала… Я думала — это конец.
Так нельзя жить. С вечным ощущением лезвия у горла. В постоянном страхе за свою жизнь.
И от полного внутреннего раздрая я проваливаюсь в эмоции.
Иногда мне кажется, что я хорошо держусь, но моя истерика на самом деле на поверхности. И порой достаточно даже движения воздуха, чтобы меня сорвало.
— Зачем? — Зарываюсь лицом в ладони.
— Чегой, зачем?
— Какого хрена он снова здесь делает? Это месть?! Вы за что меня так ненавидите? Я ведь ничего… Я ведь… Я ведь…
— Непутёвая ты девка, Лета! Соберись немедленно, и чтобы я слёз твоих не видала больше! Ишь придумала, порядки свои наводить! Мой дом, мои правила.
Баб Тася, даже не взглянув на меня, уходит. Сбегаю в свою комнату, как подросток, бунтующий против всего мира. А через пару минут дом наполняется низкими голосами, гоготом.
Они такие громкие, эти мужчины.
Затаскивают пакеты. В них продукты, деликатесы какие-то.
Дружно садятся за стол, вооружаются вилками и налетают на еду. Баб Тася с восхищением смотрит на то, как обед исчезает в бездонных ртах. Хлопочет рядом.
Я таким аппетитом похвастаться не могу, и вечно от кикиморы выслушиваю причитания на этот счёт. Но я к другой еде привыкла, и мне деревенское — тяжело. После изобилующей маслом еды себя чувствую так, будто желудок камнями набит.
Украдкой подглядываю в узкую щель между штор. Слушаю разговоры. Эти трое чувствуют себя, как дома. Простые, открытые, задорные. Очень живые.
Я им немного завидую.
Тот, что в костюме, сидит ко мне спиной. Это Кирилл.
Бородатый и лохматый — Саша — в полупрофиль. Он много смеётся и, в целом, производит впечатление человека безобидного.
Север — лицом ко мне. И я сейчас могу совершенно беззастенчиво его рассмотреть.
У него очень выразительные глаза. Голубые и прозрачные, как лёд, но не холодные. Взгляд такой, словно он разгадал эту жизнь — мудрый, спокойный. Скулы широкие и лёгкая щетина, которая придает ему брутальности. Между густых тёмных бровей глубокая складка.