Глава 11
Север.
Забор установлен. Дрова наколоты и лежат аккуратными штабелями в дровянике. Прохудившаяся крыша баньки простелена новыми листами шифера.
Провожаю друзей, а сам остаюсь — я баб Тасе обещание дал, она уже и настойку из подпола достала.
— Спасибо, пацаны! — Отбиваю с хлопком по вытянутым ладоням. — Точно заночевать не хотите? Баб Тася не возражает. Скорее, наоборот — настаивает.
— Лике с утра на узи, я должен быть с ней. — Аристов чешет бороду, глядя на свеженький забор. — Но в следующий раз я с удовольствием. Ты главное зови!
— А я без феечек своих спать не могу, так что, Север, не обессудь. — Кир снимает тачку с сигналки. — Завтра доберешься сам?
— Да, на электричке доеду. А сегодня пропарюсь хорошенько, настоечки на бруснике бахну и отосплюсь.
Скашиваю взгляд на печную трубу в крыше бани. Из неё белыми клубами валит дым — топится уже, прогревается. И воздух терпко пахнет деревом, смолой.
— Эх… — Вздыхает с завистью Аристов. — Везуха! Ладно, Север, тебе полезно погреть старые кости. И это, ведьму свою не обижай.
— Север, ты правда… Давай помягче с ней. — Наклоняясь ближе, говорит Кир. — Не напирай. Девка шуганая.
— В этом и загвоздка. Не доверяет она. Видимо, к работникам органов она ещё более предвзята, чем я сам. А вкупе с тем, что я мужик, у меня вообще минус по всем показателям. Так что не подойти мне близко. Пролетаю по полной.
— Не ломись через её границы, и будет тебе счастье. — Нравоучительно тычет пальцем мне в грудак Добров и садится в машину. Даёт короткий гудок напоследок, трогается.
Салютую друзьям ладонью. Возвращаюсь в дом.
Леты снова нет — смылась, пока мы восстановительными работами занимались. Зато на столе в мою честь целая поляна с разносолами.
— Уехали-то друзья?
— Уехали, бабушка.
— Мой руки и садись. — Баб Тася указывает на умывальник в углу кухни. — Хорошие они у тебя. Такие вы мальчики все симпатичные. Такие молодчики. Как мне, старой, вас отблагодарить-то?
— Не нужно ничего.
— Да как не нужно? Вы мне за день столько переделали, сколько я б за год не смогла. И крышу, и забор…
— И настил во дворе поменяю. Я на пилораме уже заказал доски.
— Баа! Правда? — Шокированно кладёт руку на сердце баб Тася, улыбается. — Данечка, сколько по денюжкам-то вышло?
— Нисколько.
— Данечка, не по-людски это.
— У отца мебельная фабрика, крупное производство. — Мою руки, присаживаюсь за стол. — От пары десятков досок не обеднеет, так что не забивайте голову.
Осматриваю стол, выбирая, на что бы накинуться. Хочется на всё сразу.
Желудок урчит от голода, рот наполняется слюной. Картошечка круглая, варёная, присыпана щедро зеленью. В сковороде мясо тушёное. Рюмочка розовой настойки.
Я как дикий. Мне здесь всё иначе кажется. Еда со вкусом жизни. Настоящая. Сочная.
Растираю в предвкушении ладони. Баб Тася хлопочет рядом, не присаживается ни на минуту: то дорезает хлеб, то притаскивает с веранды ещё банку с соленьями.
— Давай, Данечка, кушай. — Сложив ладони под щекой, смотрит с умилением, как я ем.
Моя бабушка так же смотрела, и меня это всё откидывает далеко в детство. Ностальгия скручивает в узел чуть болезненно, но приятно.
Становится тепло. По-простому, без выебонов.
Понятная еда, чистый воздух, физический труд — и ты другой человек. Даже мозги функционируют иначе.
И сначала кажется — это отрыв от реала. Но потом понимаешь: нет, вот это и есть реал. Без наносного, искусственного и инородного. Просто жизнь.
Набираю в ложку тушеного мяса. Не доношу до рта, вываливая половину на футболку.
— Сымай, постираю! — Командует баб Тася.
— Бабушка, да умею я стирать, что вы прям…
Опрокидываю в себя рюмку. Настойка шикарная. Мягкая, с брусничной кислинкой и сладостью мёда. Обжигает деликатно пищевод, и мир в секунду преображается.
Я таращусь переодически в щель между штор, в комнату Леты. Знаю, что ее там нет, но не могу перестать смотреть с надеждой.
Да где же ты ходишь, ведьма? Почему меня избегаешь? Я ведь тебя ни к чему не принуждаю, не склоняю.
— Можешь глаза не косить, поздно она вернется. — Ловит баб Тася очередной мой взгляд.
Смущённо утыкаюсь в тарелку.
— А где она?
— Да черт знает, где её носит. Может у Шурки опять, может у Моцалихи, а может еще у кого. Помогает потихоньку. Тянет ее к нам, убогим и старым. Вот она и мечется из одного дома в другой, всё себе место найти не может. Неугомонная. Бестолковая девка! — Баб Тася, сама себя распаляя, повышает голос. — Ой, бестолковая! Горе луковое, а не Лета! Свалилася на мою голову, несчастная!