— Баб Тась, ну вы к ней слишком строги. Не хорошая жизнь ведь её сюда привела. Вам б с ней помягче.
— Данечка, нельзя с ней мягче. Расклеится совсем девка! Её в ежовых рукавицах держать надо. Потому что чуть спуску дашь, и все, она как квашня. Собраться не может, только сидит и себя жалеет. Дышит что-то там… Шепчет. А мне что, нравится, думаешь, глядеть на то, как она себя грызёт? Я ж старуха, чем я могу помочь? Вот я и стараюсь, как могу, Данечка. Спуску не даю, чтобы не расклеилась. Чтобы не расслабилась. И всегда была на готове. Потому что, мало ли…
— Муж её — Стоцкий. Знаете?
Баб Тася с прищуром смотрит мне прямо в глаза, и видится мне в этом взгляде укор.
Просила не копаться, да.
Ну, что с меня взять? Я мент. Мне по долгу службы положено проявлять нездоровый интерес к чужим тайнам.
— Знаю я про мужа ее, знаю. — Баб Тася мелко жуёт губы. — И понимаю я Лету. Меня муж тоже колотил.
— Терпели?
— Терпела долго. Но тогда время другое было. Уходить было не принято. Семью разрушать — позорно. Стыдили за такое. Это сейчас захотели — развелись, захотели — сошлись. Терпела, да… А потом сбежала в ночи. Остановилась в соседней деревушке за восемнадцать километров от нашей, поселилась в заброшенном сарае. Три дня там просидела… А декабрь был, снегом все замело уже. Холод собачий. А что делать? К мужу возвращаться я не хотела. — Выцветшие от возраста глаза баб Таси медленно скользят по стенам, словно она в них видит картинки из прошлого. — Нашла меня тогда женщина одна. Дала крышу над головой, дала работу в школе поломойкой. Но строгая она была, жуть. И как мне с ней тяжело было… Ты знаешь, Данечка, в ней ведь ни крупинки мягкости. А вот сейчас я ее понимаю. Нельзя было мне мягкости, нельзя было меня жалеть, нельзя было поблажек делать, потому что ты только дай чуть спуску, и все посыпется. Поэтому, Данечка, я с Летой не нянькаюсь. Ты уж на меня искоса не гляди, я это делаю не потому, что плохая, а потому, что я по-другому помочь не могу ей. А хочется… У меня ведь ближе ней никого нет сейчас. Переживаю за непутёвую.
Скорбно молчим.
Не знаю, как баб Тасю поддержать.
А как Лету? Как пробиться к ней?
Да и не понимаю — нужно ли, после того, что баб Тася сказала? Если у человека на поверхности истерика, то лучше не трогать. Не потакать. Но быть рядом. Быть якорем, который не даст отлететь в свои трипы.
И в этом всём намного больше смысла мне видится, чем в словах.
Закончив с ужином, получаю полотенце и ухожу в баню. От настойки мне уже тепло изнутри.
В бане жарко, воздух тяжёлый и густой, и я, как рыба, хаваю его ртом, чтобы надышаться. Из алюминиевого таза брызгаю на камни в печи, поддавая пару. Пахнет хвоей, кедром, разопревшим влажным деревом, и от этого всего кружится голова.
Улетаю в какую-то, блять, нирвану. Хо-ро-шо!
Когда понимаю, что начинает отключать, быстро споласкиваю в тазу футболку, обматываю вокруг бёдер полотенце и выхожу в предбанник. Открываю дверь на улицу. Прохладный воздух бьёт в лицо, на контрасте ощущений задыхаюсь.
Осматриваюсь. Куда футболку пристроить?
Под потолком натянута верёвка, на ней висит маечка и тонкие кружевные трусики совершенно идиотского розового цвета.
Леты?
Блин, Север, ну не баб Таси же!
Рассматриваю кружево, и моя фантазия мчится гораздо дальше, дорисовывая к трусикам тело. Воображение рисует мне такую вкусную картинку, что полотенце тут же начинает топорщиться в причинном месте.
Я себе уже всё представил в красках. И завернул Лету в такие интересные позы, что самому интересно — а можно так вообще с точки зрения анатомии? Но мне хочется.
Хочется, чтобы она подо мной распятая и обездвиженная. И чтобы кусала пухлые губки, шепча моё имя, а зелёные глаза таинственно мерцали из под пышных ресниц. Чтобы сыпала на меня своими ведьмовскими проклятиями, пока её взрывает от оргазма.
Вот так я хочу, да…
Но Лета, словно в броне. Джинсики, курточка. Прячется, чтобы казаться невзрачной. Но я-то знаю.
В моём воображении всё очень аппетитно: длинные ноги, круглая попка, и идиотский розовый, ахрененно контрастирующий с бледной фарфоровой кожей.
Хочется прикоснуться к кружеву, но останавливаю себя. Я ж не маньячелло, чтобы таким промышлять! Это всякие извращуги по чужому ношеному белью тащатся.
Но чо поделать, это реально торкает. Красивое бельё — это секс. А красивое бельё, которое сидело на желанной женщине — это отвал башки.