Это к лучшему, конечно, но всё равно неуместно, поэтому я не даю разгуляться шальным фантазиям. Жму стоп-кран каждый раз, когда они переходят черту. Можно сказать, ползу на тормозах, но по ощущениям — качусь с горы. Дух захватывает, эмоции бурлят, и верещит в агонии и страхе каждая клеточка тела.
Да, я очень горжусь тем, как стерегу собственные границы. Если этот настырный опер решил, что может без спроса вторгаться в мою личную жизнь, то он сильно ошибся. Я не собираюсь идти на уступки и смягчаться. Спасибо, это мы уже проходили…
Но с последнего его визита прошла уже неделя. Забор починен, крыша бани тоже. Все обещания, данные баб Тасе, он выполнил. Неужели больше не приедет?
От этого предположения у меня внутри тоскливо тянет и пустеет, скребётся и ноет, будто я лишилась чего-то важного.
Завариваю чай из ромашки и календулы, прилипаю к подоконнику. На улице уже совсем темно. Зажмуриваюсь и сладко потягиваюсь всем телом. Аромат чая плывёт по кухне.
Приоткрыв один глаз, выглядываю во двор, тускло освещённый лампой с крыльца — никого.
И я уже не первый раз ловлю себя на том, что чаще обычного шатаюсь к окну и всё выглядываю, не принесло ли непрошеных гостей. Я знаю наизусть расписание электричек, но ни на одной из них он так и не приехал.
Я жду?
Нет, конечно!
Господи, Лета, ну будь ребёнком!
Иного объяснения тому, что каждый раз, проходя мимо окна, я надолго зависаю в нём взглядом, у меня нет.
Можно сколько угодно себя обманывать, но я прекрасно знаю, что ошиваюсь тут в ожидании, когда Север снова появится на пороге дома.
С ним всё здесь будто оживает, пространство преображается. И я сама — оживаю и преображаюсь, хотя упорно делаю вид, что нет. Но ощущаю — меня рядом с ним охватывают чувства глубокие, как Байкал и широкие, как Дунай. Какие-то иные, необъяснимые пока, потому что я не даю себе их прожить. Глушу в зародыше.
Во мне рядом с ним просыпается какая-то часть, которую я заблокировала. Хочется выглядеть лучше. Быть женщиной.
Вчера я даже накрасилась помадой, которую купила для Шуры, да так и не отдала. Но Север не приехал, а я почувствовала себя круглой идиоткой: в лохмотьях, зато с накрашенными губами.
Зато уверилась в том, что влипла.
Быть женщиной… Тоже мне!
Быть женщиной — значит, быть уязвимой. Слабой. Беззащитной. Не способной противопоставить что-то более сильному противнику.
Лучше бы мне быть мужчиной.
Но Север… В нём мне не видится угрозы.
И всё же страшно мне ему открыться, поэтому избегаю. Его влияние на меня слишком велико, и это не безопасно. Я хорошо усвоила урок о том, что людям доверять нельзя. Особенно близким. Особенно тем, кто кажется мне исключительно положительным.
Но, несмотря на это, я с надеждой смотрю в окно раз по тридцать за день, и всё жду, когда же на горизонте появится знакомый силуэт в модной кожаной куртке.
Дура!
От досады пинаю ногой по кухонному шкафу, внутри которого что-то с грохотом обваливается. Дверцы его распахиваются, и старая кухонная утварь высыпается наружу, а следом за ней вываливается съехавшая полка.
Чёрт с ним. Потом уберу.
Зависнув взглядом в стакане, наблюдаю за тем, как медленно по дну кружат высушенные лепестки ромашки. Их танец завораживает, и мои мысли уносятся далеко из Мирной. Куда-то на волю. Тянутся к жизни, в которой мне не нужно ходить и оглядываться, жить в страхе и постоянном напряжении. Где я могу не переживать за собственную безопасность.
Есть такое место на земле? Или мне предначертано прятаться до конца своих дней?
— Лет, я во дворе закончил. — Трогает меня за плечо Мурзик.
Вздрагиваю.
— Господи, напугал! — Хватаюсь в испуге за сердце. — Всё подмёл?
— Да. И Цуцика накормил.
— Не цапнул тебя?
— Нет. Хороший он пёс, зря ты на него наговариваешь.
— Рассказывай мне… — Кривлю лицо.
Мурзик, несмотря на все мои страхи, отлично вписался в местную жизнь. Он быстро понял, как быть полезным, и, кажется, приспособился к новым условиям гораздо лучше меня.
У него отлично это выходит — приспосабливаться. Мне бы поучиться…
Не знаю, как отправлять его обратно в город. Он там никому не нужен. А мне — нужен.
Мы познакомились с ним пару месяцев назад, а я уже привязалась. Наверное, потому что у нас одинаково болит внутри. Тянемся друг к другу, пытаясь образовать какую-то неполноценную, ущербную стаю.
Но так тоже нельзя. Я не мать ему, и лишние привязанности нам обоим только помешают.
— Давай я тебе помогу тут, а то баб Тася снова будет ворчать. — Мурзик неумело складывает эмалированные кастрюльки друг в дружку, будто собирает матрешку.
— Она всё равно будет ворчать.