Смотрим оба на него немного заторможенно.
Ну, вот и выбралась поработать…
Глава 16
Север.
Груженый обработанными досками КамАЗ раскорячился на пол дороги у дома баб Таси, и если бы здесь было хоть какое-то автомобильное движение, я б наверняка много интересного услышал в своей адрес. Но за полтора часа мимо нас проехало лишь два мотоцикла.
Разгружаемся.
Физический труд — это то, что мне сейчас нужно, чтобы из глупой башки выбить образ Леты. У меня перманентный стояк и абсолютно неадекватный гиперфикс на её губах. Вообще все мои инстинкты устремлены к скорейшему сближению любой ценой, и мне бы их осадить, да не слушаются. Дикие какие-то.
Кирюха сказал, через границы не ломиться. Только у Леты понятие границ сейчас очень утрировано. Там частокол из стальных прутьев. Укреплённая арматурой и бетоном стена, которую мне не проломить даже при желании и всей своей огневой мощи.
Как это ни парадоксально, но я, большой и сильный мужик, совершенно безоружен сейчас против маленькой хрупкой ведьмы. Ей достаточно одного взгляда, чтобы меня вмазало. Мне достаточно одного взгляда, чтобы мне вмазали…
Вот так.
Сгружаю последнюю партию досок. Мурзик мне помогает: стоит на подхвате внизу и стягивает их на землю. Баб Тася просто ходит рядом и с довольным видом разглядывает ещё светлое, не впитавшее в себя грязь дерево. Примеряет его взглядом в свой двор.
За выходные нужно управиться с тротуаром. Здесь, в Мирной, холоднее, чем в городе: уже снег пробрасывает. И мне нужно успеть до того, как устойчивый минус закрепится — сугробы могут сильно усложнить и замедлить процесс.
Когда все доски выгружены, рассчитываюсь с водителем КамАЗа, отпускаю.
— Ну что, Мурзик, готов?
— Ага! — Кивает с жаром.
— Неси гвоздодёр. Палка такая с…
— Да знаю!
Убегает.
— Хороший мальчик. — Смотрит задумчиво ему вслед баб Тася.
— Хороший.
Баб Тася вздыхает, умудряясь вложить в этот короткий звук все оттенки печали и даже парочку неразборчивых чертыханий.
— Данечка, я до магазина и обратно. — Стряхивает морщинистой рукой опилки с моего свитера. — Тебе чего купить?
— Ничего.
— Творожку домашнего?
— Мм… Можно, да.
— И сметанки?
— Да.
— Ну и сала копченого, агась?
Желудок делает кульбит, уже готовый пировать.
Агась.
Два дня в деревне придётся неделю отрабатывать в спортзале. Но разве ж можно отказаться от такого?
Иду во двор к Мурзику.
Я не имею понятия, кто он такой.
Лета не говорит, баб Тася не знает, или делает вид, что не знает. Но пацан он очень добрый, любознательный и не боится руками работать. За это я ему респектую.
Мурзик меня уже дожидается с ящиком инструментов. Протягиваю ему гвоздодёр.
— Умеешь?
Отрицательно машет головой.
— Покажи, я быстро учусь.
Показываю, как подцепить шляпку гвоздя, если она крепко сидит или слишком утонула в дереве. Передаю инструмент Мурзику.
Орудует не умело, но старательно. Увлечён процессом.
Это хорошо, когда мужчину такие вещи увлекают. Плохо, когда мужчина в собственном доме не может даже лампочку заменить.
Меня отец с детства обучал этому искусству. Мы вместе с ним мебель собирали, ещё когда его производство не разрослось до масштабов крупной фабрики.
Начинал отец в гараже. Делал для знакомых простенькие стулья на дачу, шкафы да комоды. Потом обучился с деревом искусней работать, тоньше, и попёрли заказы всё более сложные и крупные. А я всегда рядом болтался, поэтому сейчас на скиллы свои не жалуюсь.
Моего отца научил руками работать его отец. Мой научил меня. И сейчас, посвящая Мурзика в азы, я чувствую, что продолжаю дело важное и нужное, полезное.
Пусть Мурзик и не мой сын — какая разница.
— Север, смотри, я правильно подцепил?
— Правильно. Теперь дави, только пузом не ложись. Если тяжело — меня попроси помочь.
— Ага. Да тут легко…
Вытягивает из доски первый гвоздь, с торжественным видом вручает мне, словно Оскар.
Тут и правда легко. Дерево гнилое, гвозди в нём чисто номинально, можно руками всё повырывать, что я и делаю.
Ловлю пару заноз.
— Мурзик — это настоящее имя твоё?
— Нет. — Он трёт грязной ладошкой шею, оставляя на коже полосы. — Кличка. Привязалось, просто.
— Понимаю. Меня тоже Данилом редко зовут.
— Тебе твоя кличка подходит.
— А тебя твоя не обижает?
— Не знаю. — Пожимает щупленькими плечиками. — Я привык.
— У тебя фамилия Мурзиков?
— Нет, у меня кот Мурзик.
Отбрасываю доску в сторону. Выпрямляюсь, отряхиваю руки и с непониманием смотрю на Мурзика. Жду продолжения.
— Мать к бутылке прикладывается часто. — Говорит он бесцветно, почти равнодушно, но взгляд прячет. — Когда она пьяная, ей без разницы: кот, не кот. Все Мурзики.