— А сейчас где мать твоя?
— Дома.
— Она не знает, что ты здесь?
— Да ей пофиг! — Пинает носком ботинка гнилую труху. — У неё там каждый день новые хахали, один лучше другого. Не до меня ей.
— Нельзя так, парень.
Нельзя, ага. Закон не одобряет.
Только с моральной точки зрения нет ничего хуже, чем отправить ребёнка обратно к матери, которой собственный ребёнок всё равно, что домашнее животное.
— Лучше б она меня не рожала. Не хочу к ней возвращаться. Я ей не нужен, а здесь — нужен. Здесь я полезный. Здесь меня любят.
Мурзик хватается снова за гвоздодёр и с показным усердием продолжает работу.
Чувствую, как он между нами стену воздвигает, потому что боится. Я его заставил бояться.
Но я Мурзика очень понимаю — я ведь сам сюда езжу, как на работу, потому что здесь чувствую свою нужность и полезность так, как нигде больше.
Это какое-то пристанище покалеченных, обитель надломленных. Они сюда слетаются, словно мотыльки на свет и кучкуются, в надежде на то, что вместо будет проще, чем поодиночке.
А я — чем не мотылёк?
И эта мысль меня одновременно ошеломляет и греет.
Будто смысла за пределами Мирной не так уж и много. Весь он здесь сосредоточился, в маленьком просевшем домике и людях, которые в нём живут.
Мурзик возится с гвоздём без шляпки. Не знает, как подковырнуть и ухватить.
Кладу рядом с ним плоскогубцы.
— Как зовут тебя?
— Мурз…
— Имя. Настоящее.
Шмыгает носом.
— Влад.
— Очень приятно, Влад. — Тяну ему руку. — Запомни одну вещь: в этой жизни только ты сам решаешь, кто ты такой. Не позволяй обстоятельствам и людям делать выбор за тебя.
— Мне десять… — Растерянно.
— Тебе десять, и ты уже отлично научился приспосабливаться. Не сдавайся. И никогда не жалей о том, что появился на этот свет. Если ты здесь, значит, для чего-то нужен.
— Понял.
— Адресок скажи.
— Какой?
— Матери своей.
— Зачем? — Округляет испуганно глаза. — В детдом я не пойду. Сбегу.
— С чего ты взял, что я тебя в детдом упрячу?
— Ты же мент. — Бросает с пренебрежением и обидой в голосе. — От вас всегда одни только проблемы.
И хочется поспорить, конечно, но…
Я уже и сам того же мнения.
— А я не как мент пойду, а как простой человек, неравнодушный к чужим проблемам. Говори адрес.
Глава 17
Лета.
К моменту, когда я выползаю на кухню, дома уже никого. Не удивительно: время по деревенским меркам позднее — десять утра. Вряд ли во всём посёлке найдётся хотя бы ещё один такой лодырь, как я.
На плите, в глубокой миске, накрытой кухонным полотенцем, лежит целая гора хрустящего хвороста, присыпанного сахарной пудрой.
Наливаю себе кофе и сажусь на низкий стул у печи. Грею ступни, вытянув ноги во всю длину. Шевелю кочергой угли и подкидываю небольшую охапку дров.
Странно, что баб Тася меня не разбудила. Уверена, здесь не обошлось без Севера и его магических способностей, которыми он влияет на разум людей. И я ему благодарна, потому что вот такие неспешные утренние часы, когда мне не нужно нестись сломя голову выполнять чужие поручения — на вес золота.
Раньше у меня было много свободного времени. Обременения в виде домашних хлопот с меня снимал целый штат прислуги. Второй диплом Макс мне получить не дал — красивой женщине ни к чему два высших образования. Следом за учёбой, из моей жизни ушла работа на пол ставки в агентстве дизайна, ведь красивой женщине и работать не обязательно.
«Пользуйся свободой, которую я тебе предоставляю, Лета» — говорил Максим.
Но понятие свободы в его извращённом представлении сильно искажено. У «красивой женщины» медленно и нежно отобрали хобби и даже друзей.
«Всё твои подруги — порочные шлюхи. Мне мерзко думать о том, насколько грязны мысли в их пустых головах».
«Красивой женщине» нашли новых друзей — чопорных и искусственных, вышколенных по нелепым стандартам таких же безумцев, как Стоцкий.
Мою посуду, замоченную в тазу, и залипаю взглядом на обоях в мелкий цветочек.
Здесь бы ремонт сделать. Освежить. Оставить этот милый деревенский колорит, но добавить комфорта и хотя бы самую кроху актуальности. За то время, что я здесь обитаю, я нарисовала пять разных дизайн-проектов, которые руки так и чешутся претворить в жизнь.
Но всё, конечно, банально утыкается в деньги.
Мне неоткуда их взять.
Через закрытые окна с улицы доносится негромкий стук, и я бегу на веранду, чтобы выглянуть во двор. Север показывает Мурзику, как инструмент держать. Мурзик заинтересованно смотрит, потом пробует сам. Судя по тому, как они взаимодействуют, общий язык они нашли. Хотя в этом я как раз не сомневалась — у Севера определённо талант нравиться людям, а Мурзик… ему просто нравится каждый, кто хоть слово доброе скажет.