В ахуе наблюдаю за тем, как она уходит.
Тру ладонью грудину, будто это поможет унять боль.
Что дальше? Бежать и возвращать?
Зачем? Кому оно надо?
Если мне одному, то нет в этом никакого смысла.
Возвращать женщину, которая этого не хочет — прерогатива Стоцкого. Двух тиранистых мудаков будет многовато на одну ведьму, да и не собираюсь я никому насильно причинять добро. Она всё сказала предельно ясно.
Мне даже не нужны никакие знаки от Вселенной.
Это точка.
Возвращаюсь к дому.
— Здравствуйте! — Снова здоровается со мной эта девчонка в голубом пальто. Сжимает в руках телефон.
— Здрасьте! — Почти рычу, не контролируя эмоций.
Позорище. Устроил тут скандал на радость любопытным соседям.
— А я вот хотела…
— Я тоже. Много чего хотел.
Захожу в подъезд, закрываю за собой дверь.
На моём этаже обалденно пахнет выпечкой…
А в квартире снова пусто и серо.
Не разуваясь, прохожу на кухню. Мурзик на столе поджирает из тарелок остатки ужина.
Достаю грёбаный торт, набираю огромную ложку бисквита, крема и вишни.
Ахренеть, как вкусно.
Ахренеть, как больно.
Глава 23
Лета.
Мост высокий.
Между мной и водой тридцать метров чёрной, искрящей пустотой бездны.
Я не собираюсь прыгать, но склоняюсь вниз через перила, чтобы почувствовать…хоть что-нибудь.
Пусть страх заглушит боль. Пусть он заберёт все мои чувства и оставит после себя только адреналиновую эйфорию.
В прошлый раз ведь сработало. Я почувствовала жизнь, шум крови в ушах, неистовое биение пульса и щекочущее тепло в солнечном сплетении. Но сейчас не чувствую ничего, кроме желания вырвать глупое, влюбчивое сердце из груди. Зачем оно мне? Только проблемы приносит…
Переваливаюсь через перила сильней. Тянусь рукой к тёмной воде.
Порыв ветра подхватывает мои волосы и швыряет в лицо, закрывая обзор. Куртка за спиной раздувается, как парашют, и меня кренит вбок, да так, что я едва успеваю схватиться покрепче за перекладину. Моё тело неловко балансирует на перилах. Отталкиваюсь назад, падаю на асфальт.
Пытаюсь отдышаться.
Боже, Лета, ты ненормальная!
От страха сердце долбит в горле, а щёки и уши горят. Ладони саднит.
Вытягиваю перед собой трясущиеся руки. Кожу сорвала, больно. На ладонях одна сплошная ссадина.
В этот раз никто не пришёл меня спасать…
Может быть, подсознательно я ждала именно этого. Что он всё-таки придёт. Прочитает свои дурацкие знаки и поймёт, где нужно меня искать.
Я дура.
Я столько обидных вещей ему наговорила.
Хочется вернуться и попросить прощения. Сказать, что я на самом деле так не думаю, и всё это сказала лишь из желания отгородиться от него, но…
Нельзя.
Я знала, что этот момент настанет. Рано или поздно Север должен был заявить свои права на место в моей жизни. Я просто не думала, что это случится так скоро. Думала, у нас полно времени. Но бороться со Стоцким я не готова, потому что нет ни единого шанса. Ни малейшего. Так зачем ввязываться в битву, если заведомо знаешь, что проиграешь?
Бреду на вокзал.
Мир, который и без того давно лишился для меня красок, сейчас воспринимается как рябь помех. Все люди одинаковые. Одинаковые дома. Одинаковые деревья. Одинаковые электрички с одинаковыми вагонами, в которых одинаковые контролёры одинаково невежливо пробивают одинаковым пассажирам билеты.
Калейдоскоп уныния.
Не помню, как доезжаю до Мирной. Дорога сейчас исчисляется не расстоянием, а временем, которое моё тело проводит в анабиозе, пока душа корчится в агонии.
Во дворе меня встречает Цуцик: он неистово лает, будто видит впервые в жизни, и даже пытается цапнуть за щиколотку, когда я поднимаюсь на крыльцо.
— Думаешь, я тебя боюсь? — Сажусь перед ним на корточки, приближаюсь лицом к скалящейся морде. — Думаешь, ты страшный? Ты просто не знаешь, что такое страшный зверь. Ты не встречался с ним никогда, а я — да.
Цуцик облизывается, нервно поскуливает и переминается на лапах.
Что, нечего ответить? Я так и думала.
Захожу в дом.
Баб Тася неизменно у печи, ворошит кочергой дрова. Зыркает на меня неодобрительно из под кустистых седых бровей.
Тебя я тоже не боюсь, кикимора.
— Где шлындала опять, непутёвая?
Молча снимаю куртку.
— Оглохла штоль? Где носило тебя?
Игнорируя вопросы, прохожу в свою комнату и прямо в одежде валюсь на постель. Кутаюсь в одеяло, словно в кокон.
— Ишь какая! — Кричит с кухни баб Тася. — Не достойна я твоих объяснений, значит?
Плевать мне на то, что она ворчит. Она всегда ворчит.
Прячусь в свой кокон с головой.
Я хочу выключить ненадолго этот мир. Побыть в тишине и темноте, раствориться в собственной боли и беспомощности.