Ладно, пусть немного проветрится, попсихует, а потом вернётся, и мы спокойно всё обсудим.
Возвращаюсь в дом, забираю серьги со стола и убираю их в шкаф в своей комнате.
Да, надо будет ещё найти хозяйку этого золота…
Глава 27
Лета.
В духовке запекаются пирожки с вареньем из жимолости — я сама делала. С тестом мне, правда, баб Тася помогала, но лепила я без подсказок.
По кухне сейчас плывут ароматы свежей выпечки. За окном уютно темнеет. На улице иногда подвывает Дыма, вторя соседским собакам.
Баб Тася греет ноги, сидя у печи на своём низком стульчике. От таза вверх поднимается густой пар, и баб Тася правда кажется мне старой ведьмой из сказок, подобной тем, что выходят из туманной дымки к людям, а потом так же внезапно исчезают, словно растворяются в воздухе.
— Чего ты смотришь так? — Скрипит в тишине голос баб Таси.
— Ничего.
— Пакость затеяла?
— Почему сразу пакость? Может, любуюсь?
— Мной? Тю! — Баб Тася смеётся. Её морщинистое лицо разглаживается. — Чайник лучше поставь.
Ковшом зачерпываю в баке воду, наливаю чайник и ставлю на печь.
— Я вас… Я вас иногда Кикиморой зову. — Признаюсь я неожиданно даже для самой себя.
Разговор с Владом из головы не выходит.
Мне больно от того, что он думает, будто я ненавижу баб Тасю или его.
Это не так. Я люблю.
Просто не умею я любить, как надо. Я боюсь любить, как надо. Ведь в любой момент всё может сорваться, и тогда на сердце появятся новые шрамы, а там уже и без того нет живого места.
Я вот так неуклюже пыталась себя огородить от привязанностей и уязвимостей, но мой план, кажется, провалился.
— Знаю. Знаю я про Кикимору. Слышала, как бубнишь себе под нос, когда думаешь, что никто на тебя внимания не обращает.
— Почему же не ругались? — Действительно, странно. Баб Тася не умеет язык за зубами держать.
— А чегой ругаться? Я тебя так чихвостила, что другого прозвища, видать, не заслужила.
— Я не со зла. — Понимаю, как убого звучит моё оправдание. — Это не потому, что я вас ненавижу.
— Знаю я, Лета, знаю. Ты девка добрая, хорошая.
— Только непутёвая. — Подсказываю я, слабо улыбаясь.
Баб Тася жестом подзывает меня подойти ближе.
Я сажусь возле неё на пол.
От печи идёт жар. За закрытой створкой потрескивают дрова.
— Своих детей мне Бог не дал, зато тебя послал. Сама ты не видишь, как дом оживился — тебе-то сравнивать не с чем. А мне, старой, живая душа рядом — мёд на сердце. Я и умирать раздумала.
— Баб Тась! — Шикаю я на неё. — Я это слушать не хочу. Никаких умираний!
— Чегой? Всем отведён свой срок. И мой когда-то подойдёт, но не сейчас. Точно не сейчас. Я ещё деток понянькать хочу.
— Где ж взять их?
— Я тебе такие вещи рассказывать не буду — сама всё знаешь. Только вы с Данечкой с этим не тяните. Мало ли…
— Если вы не заметили, мы больше не вместе. Да и не были никогда. — Мои щёки полыхают от прилившей крови. Но помимо стыда я чувствую и некоторое облегчение, потому что мне с баб Тасей на удивление комфортно обсуждать личное. — Это была сказка, которую я сама себе придумала. Пора возвращаться в реальность.
— А есть ли место в этой твоей реальности нам, ведьмам да Кикиморам? — Подмигивает заговорщически и косится на настенные часы. — Влада-то где носит?
— Не знаю. Он на меня обиделся и убежал.
— Видать, у Мишки. Опять паяют вместо что-то или смотрят свой этот… Как его…
— Биатлон.
— Во, биатлон. Нравится же им, а. Лишь бы этот старый дурень Владика курить не научил, ума-то хватит!
— Надо сходить до дед Миши и проверить. — Пожимаю плечами и замолкаю.
Я должна, наверное, рассказать всё, как есть про серьги эти. Но мне страшно. Вдруг они баб Тасины? Что она тогда скажет?
Что я притащила воришку — вот что. А она пригрела, приютила, накормила, обстирала…
Но рассказать будет честно.
— Баб Тась, — начинаю я несмело. — Владик сегодня серьги притащил…
— Какие такие?
— Золотые. Крупные. Может, вы их видели на ком-то?
— Нук неси! — Командует баб Тася, вытаскивая ноги из таза. Ставит на махровое полотенце и энергично растирает. — И очки мои захвати.
Бегу за серёжками и очками.
— Вот. — Вручаю серьги баб Тасе. — Не узнаёте?
Баб Тася водружает очки на нос, щурится, поднося серьги совсем близко к лицу. Рассматривает их внимательно, и я выдыхаю — не её.
— Не знаю, чьи они, но не здешних точно. — Заявляет она авторитетно.
— Почему?
— Дорогие, богатовые очень. У нас таких богатовых людей в посёлке не было даже в лучше времена.
— И где же он их тогда взял?