— А ты глянь повнимательней, непутёвая. — Баб Тася возвращает мне серьги вместе со своими очками.
Я рассматриваю золото, блестящее в свете тусклой лампочки, под увеличивающей линзой и вижу то, чего не заметила сразу: ни единой царапинки и потёртости нет на гладкой поверхности. Серьги новые, скорей всего, даже ни разу не надетые. Будто только из магазина.
Но где Влад смог бы взять столько денег?
Даже если он подворовывает, стоимость такого украшения просто неподъемная для ребёнка, каким бы проскилованным он ни был.
Тогда где? Как? Откуда?
Или кто?
Ужас вколачивается точным ударом в мою макушку и расползается по телу парализующими, горячими волнами. Я не могу пошевелиться, тогда как внутри всё требует срочно бежать…
Ладони потеют. Ноги подкашиваются.
— Чегой с тобой? Побледнела вся. — Обеспокоенно вглядывается в моё лицо баб Тася.
— Телефон. Где телефон?
Бросаюсь за ним в комнату и делаю дозвон Владу. Динамик издаёт противный писк.
Влад со своим телефоном не расстаётся, но связь в Мирной очень плоха. На моём дисплее не горит ни единой палки связи.
Бегу к входной двери, держа телефон над головой в вытянутой руке. Врезаюсь в тумбу у двери и едва не сношу зеркало.
Баб Тася кричит мне что-то вслед, но я не могу разобрать слов из-за шума крови в ушах.
Босиком бросаюсь по снегу к лестнице на чердак и карабкаюсь наверх. Молюсь про себя, чтобы мои подозрения не оправдались.
Пускай уж лучше ворует!
Усаживаюсь на своё привычное место. Связь появляется, хоть и совсем слабая.
Делаю дозвон.
Ну же! Ну же, Владик! Ответь!
Но пять моих попыток проходят порожняком, лишь длинные гудки действуют на напряжённые до предела нервы.
Откладываю телефон в сторону и зарываюсь лицом в колени.
Реву.
Это я виновата, что он из дома убежал. Я его обидела.
Он ведь ребёнок ещё, пусть даже сам так не считает. Он не должен взваливать на себя столько ответственности и не должен тащить это всё на своих хрупких детских плечиках!
Я должна была помочь, но вместо этого потакала своему страху. Я должна была показать, как сильно люблю, чтобы у Влада отпала потребность что-то мне доказывать и заслуживать моё расположение.
Это я сказала, что бесполезных здесь не любят. Это я вынудила его быть взрослым. Я ничем не лучше, чем его грёбаная мать-алкоголичка!
Телефон звонит, и этот звук кажется мне оглушающе громким в мирной тишине погружающегося в сон посёлка.
Я вздрагиваю, и сердце моё вздрагивает тоже.
Всё моё тело пульсирует на каждый тяжёлый удар.
Беру трубку и медленно подношу к уху.
— Владик? — Выдавливаю из себя хрипло.
— Здравствуй, любовь моя. — Раздаётся из динамика до боли знакомый голос. — А я уже не надеялся тебя отыскать.
Глава 28
Лета.
Стоцкий немногословен.
Отдаёт мне в трубку сухие распоряжения о том, что я должна делать и как должна себя вести, чтобы Владик не пострадал.
Я просто киваю, чувствуя, как по щекам бегут горячие слёзы.
— Будь хорошей девочкой, Лета. — Говорит Макс напоследок и сбрасывает звонок.
К дому баб Таси тут же подъезжает большая тёмная машина. Она почти неразличима в густой ночи, и если бы не горящие фары, в свете которых переливаются пушистые снежинки, я бы решила, что это мираж. Сон. Чудовищный сон.
Серьёзные люди в костюмах нагло вламываются во двор.
Дыма и Цуцик защищают меня от чужаков: перегораживают им путь и скалят зубы. Но я топаю, отшугивая собак, и иду к машине послушно сама — у людей Стоцкого всегда с собой оружие, и не хочется вынуждать их им пользоваться.
Мне не дают времени, чтобы зайти в дом и попрощаться с баб Тасей — упаковывают босоногую, в старой кофте.
У меня сразу отбирают телефон и так грубо впихивают в салон, что я больно бьюсь скулой о водительское кресло. Замёрзшая кожа лопается и саднит. Видимо, Стоцкий не давал распоряжений быть со мной по-мягче.
Макса в машине нет. Влада тоже.
В город мы добираемся в гробовой тишине.
Огромный дом Макса не изменился за пол года моего отсутствия. Он всё так же уродлив и аляпист, вычурн и набит до отвала предметами роскоши. Макс любит окружать себя дорогими вещами, даже если те совершенно безвкусны…
Я бы хотела не быть здесь, но увы.
Удивительно, как всё просто у людей, которые не привыкли себе в чём-то отказывать.
Ещё недавно я грелась у печи, могла свободно передвигаться, сама решала что надеть и даже готовила пирожки. А теперь я — запертая в клетке птичка. И у меня больше нет прав.