— Это моя работа — за чужими демонами следить.
— Твоя работа — разгребать дерьмо, ставшее продуктом их деятельности. Не путай мягкое с тёплым.
А я путаю?
Может, и путаю. Но меня всё равно фрустрируют эти мысли, невозможность достичь желаемого. Никогда наш мир не станет идеально честным, справедливым, милосердным. Всегда найдутся люди, которые хотят отхватить себе кусок пирога побольше, и сделают они это за счёт других, конечно.
Растираю шею ладонью.
От напряжения мышцы словно набиты мелкими камушками. Я сам стал каким-то топорным, неповоротливым. Каменным изваянием.
Наверное, надо в отпуск. Рвануть на Алтай, в горы, к природе поближе, от суеты подальше. Замедлиться, кайфануть от жизни без связи, постоянных звонков, угрюмых морд.
Это ещё одна причина, по которой я у Аристовых зависаю. Дом у них за чертой города. В глуши. И сюда почти не добираются звуки цивилизации, не считая шума поездов, мчащихся по путям в паре километров отсюда.
Иногда, сидя в кресле в саду, я мечтаю о том, как этот поезд меня уносит подальше. Куда-нибудь на другую планету, желательно.
— О, есть какой-то карандаш волшебный! — Радостно сообщает Саня, тыча мне в лицо экраном телефона. — Пишут, оттирает всё!
— Отлично.
— Съездишь, а?
Закатываю глаза.
— Север, ну чо тебе… Час туда-обратно.
— Название пиши. — Опрокидываю залпом оставшийся кофе. Забираю ключи от машины.
— И это… Можешь по пути в веганскую ту пекарню заскочить? За диетическими эклерами.
— Нихрена это не по пути, мне крюк в пол города придётся делать. Обойдёшься без эклеров.
— Да не мне, Лике! На случай, если волшебство карандаша не сработает…
Вздыхаю.
— Ладно. Ещё поручения для феи крёстной будут?
*Джаст фо фан — просто ради веселья
Глава 4
Лета.
— Вставай, непутёвая, ищут тебя! — Трясёт баба Тася за плечо.
Ищут?!
Разлепляю глаза и подскакиваю. В груди щемит. Воздух не проходит в лёгкие — горло сжало спазмом.
Неужели нашёл? Где дала осечку? Засветилась в камерах вокзала?
— Кто?! — Хриплю, хватаясь за сердце. Оно испуганно лупит в ладонь.
А в голове гулко стучит «Не отдавайте меня ему! Не отдавайте!»
— Шура. Ты ей обещалась воды натаскать.
Шура!
Господи…
— Баб Тась… — Усиленно фильтрую в голове слова. — Ну нельзя же так с людьми!
— Чегой?
— А то вы не знаете, чегой. — Поясничаю на её манер.
Местный диалект я вообще не сразу научилась понимать, но потихоньку привыкаю.
— Ты перед тем, как к Шурке уйти, собак накорми. Дымок снова смылся куда-то, гадёныш. Второй день нет его. А Цуцик под крыльцом сидит, нагулялся.
Дымок — это помесь алабая и маламута. Огромный, как нефтетанкер. Машина для убийств, иными словами. Только сам Дыма так не считает — за грозным внешним видом скрывается нежное и по-детски наивно-дружелюбное сердце. Но люди, которые этого не знают, при первом контакте с ним начинают заикаться. Потому что Дыма настаивает на очень тесном знакомстве: с объятиями, обнюхиваниями, облизываниями и нежным кусем.
Цуцик — четыре с половиной килограмма ярости. Несуразное нечто с вздыбленной в разные стороны шерстью, кривой челюстью и торчащими из-за этого наружу зубами. Шумный и визгливый, как газонокосилка. Но сторожевую функцию в доме выполняет именно он.
— Цуцика своего сами кормите. Он меня вчера укусил. — Демонстрирую синяк на икре.
— Неча с животиной нежничать, когда она жрёт. — Поддаёт мне сверху баба Тася, как неразумному ребёнку.
— Я и не нежничала! Попробуй тут, ага…
— Каструль в предбаннике. А я на почту пошла.
На почту — это значит, пол дня её не будет. Пока все деревенские новости не обсудит, домой не вернётся.
Потягиваюсь.
Маруся приходит, смотрит преданно снизу вверх. Зелёные глаза ярко выделяются на фоне лоснящейся, чёрной шубки.
Выглядываю через щель в занавесках, которые в моей комнате выполняют функцию двери. Кикимора моя ушла.
Хлопаю по кровати рядом с собой. Маруся запрыгивает. Сжимаю её в объятиях и слушаю, как она тарахтит свои песенки. Если баба Тася увидит кошку в постели — убьет нафиг нас обеих. Здесь с этим строго, но я иногда нарушаю.
Через пару минут, вздыхая, встаю. Одеваюсь.
Тёплые штаны размеров на пять мне велики. Свитер с горлом. Сверху стёганная баб Тасина куртка, старая и потрёпанная, но не продуваемая никакими ветрами. На ноги — шерстяной носок, резиновые сапоги.
Шура — бабуля с соседней улицы. Подслеповатая, да и на ухо туговата. Родственников в деревне нет, ухаживать за ней некому. Но в таком положении не она одна здесь. Тут многие выживают, как могут.