Машина. Я на переднем сиденье. Ноги промокли в весенних лужах. Но мама не обращает на это внимание, бросая равнодушное «Переживёшь», когда я решаюсь пожаловаться на замерзшие конечности. Машина летит, в открытых окнах свистит ветер, в динамике на полную мощность гремит незатейливая песенка, которую я так и не смогла вспомнить. Сжимаюсь, борясь с ремнём безопасности. Он непослушные пальцы не могут справиться с замком. Наконец раздается щелчок, который я больше чувствую, чем слышу. Поднимаю глаза и… удар. Жгучая боль по груди. Осколки в лицо. Только и успеваю закрыться ладонями. Толчок и я теряю сознание, чтобы очнуться в новой реальности, в реальности, где мамы нет.
Сначала она была в коме. Врачи боролись за жизнь, но давали неблагоприятные прогнозы. И они сбылись. Женщина, которая открыла глаза спустя несколько месяцев, не была моей мамой. Она даже не была женщиной. «Овощ» - презрительно фыркнул отец, подписывая документы на содержание жены в престижном пансионате для тяжелобольных.
И вот десять лет несколько раз в год мы ездим навестить маму. От роскошной женщины не осталось ничего. Волосы подстрижены коротко: никому не нужна красота, доставляющая лишние хлопоты. Блуждающая улыбка и пустые глаз, в которых не было узнавания. Ей не нужна я, у неё свой мир. Надеюсь, она в нём счастлива. Не то, что я.
Мне же на память достался шрамик над бровью, глубокий, долго незаживающий порез на предплечье и перелом ноги. Последний, кстати, болел на перемену погоды. И ненависть, жгучая ненависть к мужчине, который называл себя моим отцом.
- Это из-за тебя она сейчас в клинике, а не со мной… - всхлипы вырываются из груди.
Дубровский садится на корточки, чем шокирует до икоты. Я могу рассмотреть каждую волосинку в пробивающейся щетине, каждое пятнышко на коже и трещинку на губах. Идеальный костюм сминается некрасивыми складками – с дорогой вещью так нельзя обращаться.
- Я переживал. Сейчас в городе происходят нехорошие вещи. Ты можешь пострадать. – Он уводит разговор от мамы. Как всегда, когда я завожу о ней речь. – И в следующий раз я могу не успеть.
- Не надо меня спасать, - вытираю раздражающие дорожки, поднимаюсь и смотрю, как следом за мной движение повторяет отец. – Сдохну – тебе хлопот меньше.
- Не смей так говорить! – Отец хватает за куртку. И куда девалось его хладнокровие?
- А то что? Снова приставишь няньку? Как там поживает кукла? Уже успела обслужить тебя за закрытыми дверями, м?
Как-то легко довела. Равнодушно смотрю, как в замедленной съемке, поднимается рука для пощечины. Приготовилась к резкой вспышке боли. Но оказываюсь на чей-то широкой спиной.
Качок. Отец отступает перед ним. Разворачивается и собирается уходить. Я успеваю разуться и снять куртку.
- Я искал тебя, - отец не поворачивается, я не вижу его лица, - чтобы лично сообщить новость. У твоей матери был ночью приступ. Кровоизлияние в мозг. Она умерла почти мгновенно. Мне жаль.
В висках застучало.
Я впервые в жизни лишилась сознания.
*** ***
Темно. Горит ночник. Мягкая постель и родная подушка под щекой. С мгновенье я осознаю реальность, и она бьёт обухом по голове. Мама… Больше её нет. И пусть она не узнавала меня, но я могла изредка целовать сухую щёку и сжимать тонкие ладони в сеточку морщин. А теперь…
В памяти мелькают картины из детства, так бережно хранимые в закромах воспоминаний. Я снова плачу, выплёскивая горечь и одиночество. Маленький клубочек живой боли. Кто-то большой и тёплый опускается рядом, обнимает, гладит по волосам и шепчет бесконечно нежное. Я забываюсь в объятиях и сне.
*** ***
На похоронах нас трое: отец, я и Воронов, который не отстаёт ни на шаг, будто боясь, что я снова исчезну. Мы с отцом не смотрим друг на друга. Только на маму. Я пытаюсь запомнить каждую чёрточку любимого лица. Священник что-то говорит над могилой. Опускаю в гроб букет белых роз. Бросаю горсть земли на крышку и остаюсь стоять до последнего, пока не появляется рыхлый холмик.
Больше не осталось на свете человека, который меня бы любил. Кутаюсь под прохладными, резкими порывами мартовского ветра.
Прощай, мама.
Глава 30
Артём