Гарпия привела себя в порядок, надела маску, накинула легкую доху и перевязала стопы кожаными лентами (их использовали вместо обуви). Бьерг завязала ей волосы лентой, завершающей деталью в обычном повседневном наряде стали бусы из зубов какого-то хищного зверя. Хельга все хотела спросить, что за горная тварь обладала таким острым набором клыков, каждый чуть меньше ладони, но постоянно забывала, так как мысли часто сменялись слишком быстро.
— Теперь можем идти к Вашему отцу, — подытожила Бьерг и уже собиралась направится к выходу из палат, как вдруг ее остановил голос Хельги позади.
— Зачем еще мне являться к нему на прием? Нужно же только послезавтра…
— Сегодня же Жатва, принцесса! — в голосе служанки слышалось недоумение. — Ваша первая Жатва.
Хельга тут же словно вновь превратилась в ребенка — в ее глазах, наполовину скрытых маской, появился озорной блеск, она хитро улыбалась в предвкушении чего-то радостного. Хельга быстро подбежала к балкону, распахнула крылья.
— Что ж ты сразу не сказала! — юная полуптица подалась вперед и, широко расправив крылья, направилась к хоромам Вождя.
— Совсем еще дитя, — прошептала Бьерг, стоя у окошка и глядя за тем, как гарпия умчалась за поворот. — Слишком молода для своей должности… Это явно закончится нехорошо.
***
На площади, что располагалась на плоскогорье чуть ниже города, было необычное оживление. Обычно на ней заметить и одно живое существо было редкостью, но сейчас здесь находилась целая сотня крылатых, они копошились, подготавливая место к Великому Празднику, который проводился обычно не чаще раза в год в совершенно необычные дни, определяемые никому не известным способом местными жрецами. То ли звезды в этот день были ярче обычного, то ли туманная горная дымка держалась дольше, то ли на то действительно была воля каких-то высших существ, но деньки эти в горах действительно были как будто пропитаны странной атмосферой, которую человеческим языком описать было тяжело. Но такое настроение можно было ощутить лишь будучи в Племени.
Будто управляемые одной волей полуптицы, двигаясь словно в один и тот же такт, творили каждый свое — кто-то разжигал и поддерживал Ритуальный Огонь, которому должны были в скором времени предать первые жертвы, кто-то начищал до блеска наконечники стрел из вулканического стекла, которые буквально через несколько часов обагрятся кровью бескрылых, живущих в низине, а кто-то следил за главным угощением на предстоящем пиру — в специальной яме, укрытой решеткой, сейчас рычал и извивался зверь, которого люди низин называли по старым мифам самим Василиском. Жуткая тварь о четырех конечностях, покрытая перьями и чешуей, голову которого венчали короткие и тонкие, но острые шипы, мешочки-железы с ужасным ядом, разъедающим даже стекло, и мощный клюв… Тварь старалась вырваться и, по возможности, сожрать одного или двух стерегущих ее крылатых. Но, кажется, страшный зверь сегодня сам станет добычей.
С утеса, на котором расположился старый Гриф, открывался незабываемый вид.
Гриф, он же Вождь, наблюдал за этим действом беспристрастно, на его памяти это творилось даже не сотый раз. Теперь Жатва для него была простой традицией, которую обязательно нужно было продолжать для того, чтобы просто продолжать. Старик, украшенный словно очередной идол крылатого народа, просто сидел, думая о своем и, возможно, понимая, что эта Жатва будет для него одной из последних.
Совершенно неожиданно для своих сопровождающих, Вождь пришел в движение. Он повернул голову в сторону утеса, который располагался сзади и справа от него справа от него почудилось какое-то движение.
— А вот и она…
Старый Гриф встал, распрямился и распушил хлипкие крылья, став при этом даже словно бы на сотню сезонов моложе. Слуги засуетились, и тут же вождь уже продолжил стоять, оперевшись о трость, укрытый от губительных солнечных лучей опахалом из причудливых больших перьев. А вот и причина таких изменений! Над ними парила, собираясь снижаться, Рыжая Бестия, младшая из птенцов Грифа. Еще пара секунд, Хельга совершила еще один почтительный круг и мягко приземлилась перед отцом, сразу же приклонившись. Так, опираясь на одно колено, она произнесла извинения за свою бестактность и следующее за этим опоздание, делая наигранно-спокойные паузы. А вот в желтовато-зеленых глазах, слегка видных в проемах глазниц маски, читалось задорное веселье и нетерпение. Скорей же, скорей! Утомительная болтовня — совсем не то, за что и Хельга, и все остальные любили Жатву.