Фергус был старым рыбаком, жившим на отшибе — почти святым и потому бесконечно одиноким. Никто никогда не видел, как он рыбачил, но каждые выходные он исправно вытаскивал из дома свои сети, чтобы их чинить. На его крепких жилистых руках расползлись синие узоры татуировок, а сам он вечно дымил трубкой, которая, казалось, срослась с его ртом. Посторонних зрителей он не жаловал, но все же каждые выходные к нему словно пчелы на мед слетались все окрестные ребятишки, чтобы послушать его байки об одноглазых и одноногих чудищах фоморах или рыжеволосом Кухулине, который в одиночку остановил целую армию королевы Медб. Вначале Фергус, привыкший разговаривать лишь с собой, с недоверием отнесся с самозваным помошникам, но потом понял, что от детей было больше пользы, чем вреда. Кто-то украдкой приносил отцовский табак, кто-то разживался яблоками, а уж подержать сети и вовсе было великой честью, которой удостаивались только самые смышлёные. Молли за глаза называла его морским дедом и в тот раз с гордостью показала свое сокровище. Перекатив трубку во рту, Фергус взял косточку и повертел ее в руках, рассматривая то так, то эдак.
— Занятная вещица и в хозяйстве полезная, — сказал он, возвращая заячью кость ее хозяйке. — Кто посмотрит в нее, тот увидит сокрытое, если не дурак, конечно, а то слишком уж много развелось сейчас таких дураков. Смотри, береги ее, девочка, это подарок фей. Потеряешь беды не оберешься.
Заметив, как ее брат фыркнул, Фергус обратил на него пристальный взор.
— Смотри, дофыркаешься — фомором станешь и имя свое потеряешь. Те тоже в проклятия не верили, да только душой прогнили так, что проклятие лишь их суть отразило. То-то же.
Слова старика ранили глубоко. На обратном пути, он все же выпросил у сестры заячью косточку и заглянул сквозь ее дырку.
— Ну, что ты там увидел? — тут же спросила Молли.
— Ничего. И вообще глупости все это.
— И вовсе не глупости. Это ты глупый!
Сжав косточку, он швырнул ее прямо в кусты. Молли бросилась ее искать, но все было тщетно. Она не плакала, как это сделали бы другие девочки, и не требовала, чтобы тот подарил ей взамен другую кость. Выбравшись из кустов, она посмотрела на него так зло, словно видела своего злейшего врага, только губы ее все еще дрожали.
— Знаешь, что? Фомор ты вот ты кто, — сказала она и пошла домой.
Но он и сам уже устыдился собственного поступка. До самого вечера искал он злополучную косточку и все-же нашел, хоть дома его за это и ждала порядочная трепка. Он и сам не знал, почему так и не смог отдать ее Молли, почему взял с собой на войну.