И в этот момент, то ли разрешая диссонирующий напряженный аккорд, то ли, напротив, добавляя ему напряжения, заиграла музыка, которая с первых нот всегда разрывала меня в лоскуты. Совсем не новогодняя песня – наоборот. Колыбельная «Summertime» в исполнении Луи Армстронга и Эллы Фитцджеральд.
Наверно, у всех есть такая мелодия, которую можно слушать бесконечно, и каждый раз она проникает в самую сердцевину, выворачивает наизнанку. Мучает и при этом ласкает, нежит каждой нотой, растворяя в подступающих сладких слезах. Кто невидимый сделал так, чтобы она зазвучала именно сейчас, именно в тот момент, когда у меня внутри все отзывалось ей в резонанс?
«Summertime, and the livin’ is easy…»
- Люблю эту песню, - к горлу подступил комок, и голос дрогнул.
Все так же сжимая мою руку, Дима снял у меня с коленей Макса и поднялся на ноги. Потянул к себе, заставляя встать, опустил кота на кресло.
Это был даже не танец. Мы просто стояли, обнявшись, чуть покачиваясь в неспешном ритме. Мягкий ворс ковра гладил ступни через тонкие носки, мягкая мелодия обволакивала, от мягко касающихся талии рук разливались волны тепла. Не хватало воздуха – совсем немного, чуть-чуть, и я вдыхала его чаще, вместе с запахом кожи, волос, горьковато-полынного парфюма - тревожного, похожего на плач последнего троллейбуса осенней ночью.
Он прижал меня к себе чуть сильнее, рука скользнула по спине вверх. Коснувшись волос, пальцы пробрались под них, легко дотронулись до мочки уха, до шеи. Задрожали, подгибаясь, колени, горячей ноющей тяжестью отозвался низ живота, жарко вспыхнуло в ямочке между ключиц.
Замер, растворяясь в сумраке последний звук, который сменился какой-то другой мелодией. Мы стояли, по-прежнему обнявшись, глядя друг другу в глаза. Жадно, не отрываясь. Но словно чего-то не хватало. Словно ждали чего-то. Или искали какой-то недостающий штрих.
27.
В мерцании разноцветных лампочек трудно было понять выражение его лица. Но мне показалось, что пробежала какая-то горькая усмешка – в глазах, в уголках губ. Промелькнула и исчезла.
Собрав мои волосы обеими руками, Дима пропустил их между пальцами, до самых кончиков. Коснулся плеч – и отошел. Поднял с пола свою кружку, взял с кресла мою.
- Хочешь еще? Только подогреть надо.
- Немного.
Я не хотела, но мне нужно было несколько минут, чтобы перевести дыхание и справиться с собой. Может быть, ему тоже?
Забравшись обратно в кресло, поджала под себя ноги и откинулась на спинку. Макс, не открывая глаз, муркнул коротко и еще плотнее свернулся в клубок.
Разочарование? Облегчение? Ни то ни другое. Или… и то и другое. Что-то подсказывало: ничего не будет. Хотя еще несколько минут назад я была уверена в обратном.
Тело плавилось от желания – настолько сильного, что причиняло почти физическую боль. Такого я не испытывала очень давно. Уже забыла, как это может быть.
Здравый смысл подсказывал, что, возможно, все к лучшему. Потому что было бы великолепно. Наверняка. Но я не смогла бы вместить все в одну новогоднюю ночь. Перевернуть страницу. Оставить всего лишь воспоминанием о сказке. Нет, с горечью потащила бы его в повседневную жизнь, где для него нет места. Как еще один намек на то, что я неудачница.
Поэтому да, так будет лучше. Пока все еще прекрасно и волшебно. Идеальная новогодняя ночь с идеальным мужчиной… который просто не для меня. Надо только перешагнуть через этот неловкий момент.
Так я уговаривала себя, прислушиваясь к звукам на кухне и машинально поглаживая Макса.
Ну что ж… Деньги за его лечение ко мне вернулись, да еще с избытком. Куплю рыжего мейнкуна, назову… нет, точно не Максом.
Дима вернулся с двумя кружками, отдал одну мне, сел на подлокотник кресла.
Слушай, держался б ты подальше, если уж решил, что со мной трахаться не стоит. А то получается, и хочется, и колется, и мама не велит. Издеваешься, что ли?
Видимо, мой взгляд собрал в себя больше того, о чем я промолчала, потому что Дима встал и отошел к эркеру.
- Снег идет, - сказал он, глядя в окно. – Уже четвертый час. Может, спать пойдем?