На этом мысль оборвалась вместе со страхом. Потому что его губы, теплые, чуть обветренные после прогулок на морозе, дрогнули, отвечая мне. И тут же перехватили инициативу. И сказка, которая, казалось, разлетелась осколками льда, вернулась. Новогодняя волшебная ночь продолжалась.
Это было… как «Summertime» - мягко, неспешно, волнующе. Нежно – и одновременно жадно, настойчиво. И снова, как во время танца, мне не хватало воздуха. Эти короткие, секундные, паузы между поцелуями – словно вынырнуть с глубины, сделать судорожный вдох и снова погрузиться с головой в хмельные волны.
Наши губы и языки ловили друг друга, дразнили, ласкали – будто намекая, что это только начало. И медвежата собрались вместе, чтобы тут же превратиться в две капли расплавленного серебра, которые то сливались в одну, то снова разбегались. Мне хотелось одновременно, чтобы эта медленная пытка продолжалась бесконечно и чтобы поскорее перешла на следующий уровень. Хотелось стащить к черту футболку, прижаться к нему, почувствовать всей кожей. Или дождаться, когда ее снимет он.
Падать, падать в эту пропасть со словесной кручи, умирая от ужаса и восторга, зная, что там, внизу, разобьешься в пыль, разлетишься сверкающими искрами до самых краев вселенной.
Так горячо, так обжигающе – его губы на шее, на груди под воротом футболки. И руки под ней. Везде. Как будто пальцев не десять, а пятьдесят, сто. Да сними ты ее уже в конце концов! Да, вот так, касаясь, словно случайно, этими ста пальцами сжавшихся в ожидании сосков – как разряды тока, да черт, какой электрик не знает, что это такое! Огненные змейки по всему телу, впиваются своими ядовитыми зубами, и до чего же он сладкий, этот яд!
Сладкий и опьяняющий, как горячее вино, иначе почему из действительности выпадают куски? Я ведь только что сидела с ним рядом – и вдруг уже стою на ковре, стиснутая крепко его коленями, положив руки ему на плечи, запрокинув голову и зажмурившись так, что под веками мечутся лиловые молнии. Потому что его пальцы, пробежав по бедрам, пробрались под кружево, скользнули внутрь, безошибочно нащупывая кнопки, включающие неудержимое желание скулить и стонать. И уже глубоко наплевать на то, как это выглядит и кто что подумает.
Как давно со мной этого не было. Нет, вот так - никогда не было. Потому что я – другая. Он – другой. И все тоже по-другому. По-новому. Необычно. Незнакомо. Невероятно…
Нет, пожалуйста, не надо так. Потому что хочу с тобой вместе. Или… нет. Хочу всего. Не останавливайся! Господи, как же хорошо! Так не бывает – или все-таки бывает?
Сжаться в точку и засиять радужными всполохами – сливаясь с огнями елки. Падать на землю пушистыми хлопьями снега, тающими на губах и на ресницах. Проступать из темноты, как фотография в проявителе. Пытаться отдышаться и снова задыхаться, захлебываясь в запахе полыни, кожи и пряного пота. В запахе желания, которое никуда не делось, став только сильнее.
Когда-то я была безумно влюбленной, но еще очень юной, неопытной, стеснительной. Потом уже не стеснялась и знала, как и что, но не было желания отдать это кому-то, обходилась чем-то блеклым, поверхностным. И вот сейчас весь скопившийся запас нежности и страсти потребовал выхода, словно зная, что будет принят с благодарностью и оценен по достоинству.
Дима подхватил меня на руки – как в лесу, и я обняла его за шею, уткнувшись носом, умирая от желания укусить, попробовать на вкус.
Ну куда ты меня тащишь, зачем, чем плохо здесь, к чему терять время?
Он разумный мальчик, у него резинки в тумбочке, хихикнула обиженная невниманием Хиония.
Ну и прекрасно, если так. Кто-то же должен быть разумным, если у одной отдельно взятой девушки здравый смысл сделал ручкой. И, наверно, правильно сделал, что сделал.
В спальне Дима опустил меня на кровать, включил свет, и я без тени смущения потянулась навстречу его взглядам, которые ласкали не меньше, чем губы и руки. И теперь, встречаясь с ним глазами, не убегала испуганно, а с наслаждением тонула в темной, как вечернее небо, синеве.
Пожалуйста, держи меня крепче, не отпускай. Я ведь загадала в полночь, что хочу быть с тобой.