— Да! Но он больше десяти лет прожил рядом с дементорами! — почти сорвалась на крик она. — Ты вообще понимаешь, что эти твари делают с человеческим разумом? Насколько сильно они могут сломать человека? Откуда ты можешь знать, что он действительно в порядке? Что его психика выдержала? Что однажды он просто… не сорвётся?
Я промолчал, и Флёр горько усмехнулась.
— Вот именно. Молчишь. Потому что и сам этого не знаешь. Такому человеку нужна помощь. Настоящая. Его должны обследовать целители разума, а потом долго лечить и помогать вернуться к нормальной жизни. И всё это время он находился рядом с моей младшей сестрой! Да, сегодня он спас Габриэль. И за это я буду благодарна ему до конца своих дней. Но где гарантия, Рон? Где гарантия, что однажды с ним ничего не случится? Что в какой-то момент в его голове не сломается что-то окончательно? Что он не сорвётся на тех, кто окажется рядом?
Она покачала головой.
— Ты не можешь этого знать. Никто не может. Именно поэтому ты должен был мне всё рассказать. А если это действительно была не твоя тайна и ты дал слово молчать, то хотя бы не подпускать его к Габриэль. Но ты этого не сделал.
Она тяжело сглотнула.
— Человек, которому я доверилась… сам мне не доверял.
Последние слова прозвучали почти шёпотом.
— Видимо, для тебя всё это было просто игрой…
В прекрасных глазах вейлы заблестели слёзы.
— Я понимаю, Рон, что у каждого человека могут быть свои секреты, — тихо произнесла она. — Но только не тогда, когда от этих секретов зависят жизни тех, кого ты любишь.
Чёрт возьми… Когда она говорила вот так, я чувствовал себя куском первосортного драконьего дерьма. Ведь я действительно мог рассказать ей правду. Вряд ли Флёр Делакур, узнав всё, побежала бы по всему Хогвартсу с криками, что беглый преступник живёт в пещере неподалёку, превращается в гигантскую собаку и бегает с её младшей сестрой собирать цветочки. Да и видеть её такой… беззащитной, с блестящими от слёз глазами, было попросту невыносимо. Да, Уизли… Ты действительно сказочный идиот.
Что ж, раз слова здесь уже не работали, настало время переходить к «Плану Б» и применять мою любимую шоковую терапию. Внимание! Трюк выполнен профессиональным идиотом. Не пытайтесь повторить это дома. Возможны травмы, несовместимые с жизнью.
Я шагнул вперёд, взял её за плечи, притянул к себе и поцеловал. Флёр мгновенно пришла в себя. Она возмущённо что-то прошипела прямо мне в губы, зарычала, словно рассерженная кошка, и принялась изо всех сил колотить меня кулаками по груди. В какой-то момент эта коварная француженка даже попыталась наградить меня коленом в стратегически важную часть мужского организма, но мои инстинкты самосохранения, закалённые многолетним общением с братьями-близнецами, сработали быстрее разума. Я успел вовремя развернуться боком, избежав бесславного завершения своего славного рода.
Не теряя времени, я перехватил её запястья, осторожно завёл руки ей за спину и крепко прижал девушку к себе. Осознав, что силой меня уже не одолеть, француженка пустила в ход своё последнее и, без сомнения, самое коварное оружие — довольно чувствительно укусила меня за губу.
Я отстранился, тихо зашипев от боли. Сейчас она смотрела на меня с нескрываемой злостью, тяжело дышала, её щёки ярко пылали румянцем, а сама она сердито фыркала, почти как рассерженная кошка. Но главное — она больше не плакала. Слёзы исчезли, уступив место ярости.
И, глядя на эту взбешённую, растрёпанную, кусающуюся фурию… я окончательно понял, что пропал. Бесповоротно. Кажется, у меня начал развиваться какой-то крайне специфический вариант стокгольмского синдрома…
Не давая ей ни секунды на то, чтобы опомниться и высказать всё, что она думает о моих умственных способностях, я снова притянул её к себе и поцеловал.
На этот раз она отбивалась уже скорее для вида. С каждой секундой её сопротивление становилось всё слабее, напряжённые плечи расслабились, и в конце концов она лишь тихо вздохнула, окончательно перестав сопротивляться. И, надо сказать, очень быстро сама начала принимать весьма активное участие в этом «примирительном» процессе.
Спустя минут пятнадцать мы подошли к карете Шармбатона. Флёр крепко держала меня за руку, но при этом то и дело поглядывала исподлобья своим фирменным взглядом, обещавшим мне долгую, мучительную и, судя по всему, крайне болезненную смерть.
— Запомни одну вещь, barbare, — почти ласково произнесла она. — Если когда-нибудь повторится хоть что-нибудь подобное… Если ты ещё хоть раз мне солжёшь или подвергнешь Габриэль опасности… Я не просто тебя убью. Я расчленю тебя на очень маленькие кусочки, замариную в каком-нибудь особо едком зелье и пущу на редкие алхимические ингредиенты. И поверь, наш профессор зельеварения поставил бы мне за такой проект «Превосходно».