Я молча всматривался в её лицо.
Она ведь сейчас шутит, правда?
Ну скажите же мне, что это просто какая-то очень своеобразная французская метафора! Но, встретившись взглядом с её абсолютно спокойными, холодными глазами, я понял одну очень неприятную вещь. Нет. Не шутит. Боюсь, прямо сейчас она уже мысленно прикидывает, в какие именно баночки будет раскладывать мои внутренние органы.
Я нервно сглотнул, но, решив держать марку до самого конца, притянул её к себе и по-хозяйски обнял за талию. Флёр же, исключительно из мелкой женской мести, тут же впилась своими острыми коготками мне прямо в грудь. И, между прочим, довольно чувствительно! Но я не сдавался. Нацепив на лицо маску невозмутимости, я стоически терпел эту экзекуцию, всем своим видом демонстрируя, что мне море по колено.
А она, хитрая вейла, прекрасно видела, что мне больно. А я знал, что она это видит. А она знала, что я знаю, что она это видит.
И вот так мы и стояли посреди ночи возле гигантской кареты, вцепившись друг в друга и мило улыбаясь, словно ничего не происходит. Будто мы самые обычные, белые, пушистые и безумно влюблённые. М-да… Похоже, мы с ней оба слегка… того. С лёгким прибабахом. Идеальная пара.
— Спокойной ночи, вейла, — улыбнулся я, изо всех сил стараясь не морщиться от впившихся в грудь ногтей.
— Спокойной ночи, stupide barbare, — так же сладко улыбнулась она.
Она разжала пальцы, привстала на носочки, легко поцеловала меня в щёку и скрылась за дверью кареты.
Я облегчённо выдохнул, развернулся и направился к замку. Этот день выдался невероятно длинным, совершенно сумасшедшим и богатым на события. Я пережил день рождения маленькой гиперактивной вейлы, встречу с гигантскими плотоядными пауками и даже каким-то чудом уцелел после разговора с разъярённой вейлой. И, что самое удивительное, до сих пор оставался физически целым и при полном комплекте конечностей.
Глава 34
— Итак, давай ещё раз. Раз, два, три… Раз, два, три… Раз, два, три… Ай!
— Гарри, чёрт тебя дери, можно хоть немного аккуратнее?! У меня, знаешь ли, ноги весьма чувствительные. Особенно после того, как ты последние два часа старательно по ним топчешься.
— Извини, Рон, я правда случайно… — виновато пробормотал наш шрамоголовый герой.
— Ай, ладно, — отмахнулся я, потирая пострадавшую ногу. — Эти твои извинения я уже весь вечер слушаю. Как говорил один великий… маг: тяжело в учении — легко в бою. Ладно, продолжаем!
И мы продолжили с упорством обречённых заниматься тем, в чём мне было стыдно признаться даже самому себе. А всё потому, что Святочный бал приближался с неумолимостью бладжера, летящего тебе прямо в голову, а значит, и час икс для Гарри был уже совсем близко. Примерно неделю назад наш очкарик подошёл ко мне с таким трагическим выражением лица, будто только что узнал о собственной неизлечимой болезни, и заявил, что ему жизненно необходима моя помощь в одном крайне деликатном деле. После недолгих расспросов он наконец признался, что танцевать он не то чтобы умеет. Скорее уж наоборот. Как выяснилось, свой первый и последний танец в жизни Гарри исполнил в гордом одиночестве ещё на втором курсе, когда случайно уронил себе на ногу весьма тяжёлый сундук.
На мой вполне логичный вопрос, путём каких гениальных умозаключений он вообще пришёл к выводу, что танцевать умею я, Гарри так и не смог дать внятного ответа. Он лишь пожал плечами и тоскливо выдал:
— А к кому мне ещё идти?
С одной стороны, эти слова даже немного потешили моё и без того раздутое эго. Но с другой… Танцевать-то я, конечно, вроде бы как умел… правда, исключительно в прошлой жизни. Да и то весь мой грандиозный опыт ограничивался одним-единственным вальсом на школьном выпускном. На этом моя блистательная карьера танцора благополучно закончилась, так толком и не успев начаться.
Но друга в беде бросать было нельзя. И вот уже всю последнюю неделю мы с Гарри технично испарялись сразу после уроков под предлогом «очень важных дел», никому ничего не объясняя. И нет, прятались мы вовсе не в Выручай-комнате. Я, конечно, предлагал этот вариант, но Гарри категорически отказался. По его словам, туда в любой момент могла нагрянуть Гермиона. А допустить, чтобы его девушка увидела, как Избранный путается в собственных ногах, он не мог. Мужское достоинство, хрупкое эго чемпиона и всё такое.