Повернувшись спиной к дверям кареты, я смотрел на тёмные воды Чёрного озера и размышлял о событиях прошедшего дня. К моему удивлению, всё оказалось не так страшно, как рисовало моё паникующее воображение. Да, студенты время от времени на меня косились, но с идиотскими расспросами пока никто не лез. Близнецы, вылив на меня накануне целый ушат издевательств, тоже вроде бы успокоились — или просто временно исчезли, чтобы подготовить что-нибудь похуже. Единственное, что меня действительно напрягало: я до сих пор не получил ни одного письма от матери. И я искренне надеялся, что это не будет её легендарная вопилка-кричалка, потому что перспектива быть публично отчитанным на весь Большой зал в статусе «Национального Героя» совершенно меня не прельщала.
Реакция факультетов тоже радовала своим разнообразием. Если для гриффиндорцев я внезапно вознёсся где-то на один уровень с Дамблдором, то пуффендуйцы и когтевранцы предпочли сохранить спокойный нейтралитет — впрочем, это было вполне объяснимо: я с ними никогда особо не общался, да и близких друзей среди них у меня не водилось. А вот слизеринцы… О, слизеринцы были прекрасны. Большинство из них смотрели на меня такими глазами, будто я лично собрал их всех в кружок и радостно сообщил, что Санта-Клауса не существует. Точнее, что он существовал, но его жестоко убили, и сделал это лично я. По крайней мере, именно так читались их взгляды, полные вселенской скорби и шока.
Но самой странной — и одновременно, пожалуй, самой логичной — оказалась реакция нашего Драко Батьковича Малфоя. Каким-то невообразимым образом этот хорёк умудрился выловить меня в коридоре в тот момент, когда я ползком и перебежками пробирался к ближайшему укрытию, спасаясь от небольшой стайки особо назойливых гриффиндорских первокурсников. Проходя мимо, Малфой слегка толкнул меня плечом, склонился к самому уху и быстро прошептал:
— Спасибо.
После чего невозмутимо пошёл дальше, будто ничего особенного не произошло. Да уж. Никогда бы не подумал, что доживу до дня, когда Малфой скажет мне спасибо за то, что при моём скромном участии был обезврежен священный идол их факультета и, по совместительству, всей местной аристократии.
Мои глубокомысленные размышления прервал скрип открывающейся двери. Я обернулся и… оху… ну них… чего себе.
Мягко говоря, я выпал в осадок. И всё это произошло по вине одной невероятной, сногсшибательной, дерзкой и безжалостно издевающейся надо мной французской вейлы. Потому что вышла она ко мне… Ох, как же она вышла.
Сначала из кареты показалась струящаяся серебристая ткань, затем изящная туфелька, а следом на землю ступила Флёр. Я успел только приоткрыть рот, собираясь поздороваться, но вместо приветствия из меня вырвался какой-то сдавленный предсмертный хрип. Я машинально сглотнул, слишком резко вдохнул, тут же эпично поперхнулся собственной слюной и зашёлся кашлем, отчаянно пытаясь сделать вид, будто именно так и собирался начать этот вечер.
Проблема была в том, что Флёр явилась в таком платье, которое с особым цинизмом лишало мой бедный мозг последних шансов на нормальную работу.
Платье было выполнено в нежном серебристо-голубом цвете. Верх плотно облегал фигуру, подчёркивая талию и плавные линии силуэта, а от плеч вдоль рук спадали полупрозрачные рукава, которые при каждом её движении слегка колыхались, будто вообще не признавали законов физики. Ниже талии начиналась длинная, почти невесомая юбка из нескольких слоёв тончайшей ткани: при ходьбе верхние слои расходились, открывая ноги, а затем снова мягко сходились, заставляя серебристо-голубую ткань переливаться в свете фонарей. Сзади платье становилось ещё длиннее и тянулось по земле лёгким полупрозрачным шлейфом с тончайшим узором.
Я предпринял ещё одну попытку сказать хоть что-нибудь, но снова потерпел поражение. Видимо, в этот момент мой мозг окончательно отключился, а словарный запас сократился до уровня табуретки и восстанавливаться в ближайшее время явно не собирался. Флёр тем временем спокойно поправила волосы, подняла на меня взгляд и слегка улыбнулась.
И тут я понял, что ситуация стала ещё хуже.
Потому что само платье я хотя бы мог попытаться списать на работу талантливого дизайнера, французскую моду или какие-нибудь необъяснимые культурные особенности. Но то, как она сейчас на меня посмотрела, уже никаким платьем объяснить было нельзя.
— Barbare? — негромко произнесла она с бархатными нотками в голосе.