Решив, что ходить вокруг да около бессмысленно, я начал без предисловий:
— Слушай, Гермиона, я тут поговорил с Джинни по поводу Гарри и…
Она тут же мёртвой хваткой вцепилась мне в руку, и, судя по мгновенно потемневшим глазам и опасному выражению лица, в эту самую секунду наша лучшая ученица всерьёз размышляла над тем, как бы меня прикончить максимально тихо и без лишних свидетелей.
Впрочем, зная Гермиону, на этом дело вряд ли бы закончилось. Вполне возможно, после убийства она подняла бы меня в виде покорного инфернала, чтобы я продолжал страдать и после смерти. Учитывая её нездоровую любовь к чтению всевозможных запретных фолиантов, необходимые теоретические знания у неё наверняка нашлись бы. А теперь появился ещё и весьма весомый мотив.
— Рон, ты не имел права этого делать! — зашипела она, нервно оглядываясь. — Зачем ты вообще во всё это лезешь?! Теперь об этом узнает вся школа, и…
— Эй, эй, спокойнее, Герми, — я примирительно положил руку ей на макушку, прерывая надвигающуюся истерику. — Сначала выслушай до конца. Дело в том, что твой большой секрет оказался вовсе не таким уж и большим, да и в принципе секретом давно не являлся. Джинни мне сама сказала, что о твоих чувствах к нашему шрамоголовому другу она догадалась уже давно. И, к слову, не только она, но и близнецы тоже. Но из-за огромной братской любви к тебе Фред с Джорджем не лезут в это дело и даже не шутят над тобой. Ты только вдумайся в масштаб явления: близнецы знают шикарный повод для подкола и молчат! Так вот, что касается Джинни: она призналась, что ей сейчас нравится другой парень. Имени она так и не назвала, но я думаю, для тебя это неважно. Главное, что она будет совершенно не против, если её лучшая подруга начнет встречаться с Гарри. На твоем месте я бы сделал первый шаг самостоятельно, потому что этот наш доблестный очкарик обладает лобовой броней толщиной в два пальца и тонких женских намеков в упор не понимает. Так что пускай в ход всю свою хваленую гениальность и действуй. И чем раньше ты это сделаешь, тем лучше, потому что кто знает — вдруг какая-нибудь предприимчивая девица с другого факультета его уведет? Это будет обидно, а мне бы очень не хотелось в столь юном возрасте брать на душу грех за массовое упокоение невинных конкуренток.
Судя по лицу Гермионы, моя тирада сломала ей все шаблоны разом. Одна половина её сознания явно жаждала придушить меня на месте и запинать ногами за бесцеремонное вмешательство, а вторая отчаянно хотела броситься на шею и крепко обнять — настолько крепко, что парочка сломанных ребер мне была бы гарантирована, разумеется, абсолютно случайно.
Она сделала глубокий вдох, пытаясь справиться с бурей эмоций, чуть ссутулилась и еле слышно произнесла:
— Спасибо, Рон… Правда, спасибо. Я так боялась сделать ей больно и разрушить нашу дружбу, что просто запретила себе даже думать об этом.
— Да ладно тебе, пока еще рано меня благодарить, — великодушно отмахнулся я. — Но на будущее учти: я был бы крайне признателен, если бы своего первого ребенка, в случае рождения мальчика, вы назвали в мою честь.
Один… два… три… Я мысленно отсчитывал секунды, с удовольствием наблюдая, как в кудрявой голове со скрипом проворачиваются шестеренки, анализируя сказанное. Судя по лицу, стремительно приобретавшему цвет спелого томата, и пару, который, казалось, вот-вот повалит из её ушей, смысл фразы до нее всё-таки дошел во всей полноте.
— Рональд! — то ли пропищала, то ли гневно прошипела она и от души вмазала мне кулаком по плечу.
Ай! А удар у нашей отличницы оказался на удивление увесистым. Впрочем, пакость была успешно совершена, чувство глубокого морального удовлетворения получено, а значит, пришло время для самой важной части любого хитрого плана — своевременного отступления.
Поэтому я немедленно начал тактический отход в сторону остальной группы, пока Гермиона не решила расширить воспитательную программу и не перешла к более тяжёлым аргументам. Оставалось лишь надеяться, что переваривать полученную информацию она будет дольше, чем искать подходящий булыжник.
Преодолев последний, самый крутой участок подъёма на продуваемую всеми ветрами вершину, мы сквозь утреннюю сырость и лёгкий туман разглядели две мужские фигуры, уже дожидавшиеся нас в условленном месте. Это оказались Амос Диггори и его сын Седрик, внешне представлявшие собой классический образец традиционной английской наружности — высокие, статные и в меру худощавые.
Присмотревшись к пуффендуйскому ловцу, я мысленно усмехнулся: киношники в своё время попали в образ на удивление точно. Седрик действительно был красивым и весьма харизматичным парнем, разве что вживую он выглядел куда более мужественным, живым и лишённым той лёгкой глянцевости, которой обычно страдают экранные герои.