Судя по ощущениям, Гермиона за моей спиной, кажется, вообще перестала дышать, предчувствуя неладное.
— Ну… в целом, это звучит как довольно точное описание нашей обычной жизни, — осторожно согласился Избранный. — И к чему ты это всё ведешь?
— К тому, Гарри, что всё это — сущие пустяки, — я назидательно поднял указательный палец. — Квиддич, стрёмные профессора, слизеринцы, пытающиеся тебе нагадить, и даже регулярные попытки тебя убить — всё это мелочи. В данный момент в твоей жизни есть лишь одна действительно важная вещь, на которой ты должен быть сосредоточен.
Гарри нахмурился и посмотрел на меня с явным непониманием.
— И на чём же тогда мне нужно быть сосредоточенным?
Я сочувственно покачал головой, затем взял Гарри за плечи, развернул к Гермионе и ткнул в неё пальцем. Судя по её пунцовому лицу, она была готова немедленно провалиться сквозь землю.
— Вот на ней.
А что? По-моему, я сделал вполне «тонкий» намёк. Настолько тонкий, что даже наш бронелобый, возможно, хоть что-нибудь да поймёт.
Гарри несколько мгновений смотрел на Гермиону, усердно о чём-то размышляя.
— Ты про то, что Гермиона лучше нас разбирается в одежде?
Я хлопнул ладонью по лбу, поднял взгляд и посмотрел на Гермиону.
— Подруга, я сделал всё, что мог. На этом мои полномочия — всё. Ты уж прости, но, боюсь, это не лечится. Тут, видимо, проще сказать всё прямо в лоб, — я покосился на Гарри. — Да и то не факт, что поможет.
Гермиона уставилась на меня таким взглядом, что я невольно сделал шаг назад.
— Что? — тут же поднял я руки в примирительном жесте. — Я же помочь пытался…
— Помочь? — опасно тихим голосом переспросила она.
— Ну, знаешь… по-дружески, — я сделал пару шагов назад.
Поняв по её лицу, что ещё пара подобных «дружеских» инициатив может плохо сказаться на моём здоровье, я поспешил сменить тему:
— Ладно! Раз с личной жизнью Гарри мы на сегодня разобрались, давайте уже выберем ему мантию и пойдём отсюда.
— О чём вы вообще говорите, с какой ещё личной жизнью? — тут же переспросил Гарри.
— Забудь, — одновременно ответили мы с Гермионой.
Я только вздохнул, окончательно признав, что наш бронелобый друг является безнадёжным случаем, для лечения которого требуется прямое операционное вмешательство, причём весьма сомнительно, что даже оно даст результат.
Нет, ну правда, как? Как в одном человеке могут уживаться удивительная сообразительность в одном и такая потрясающая эмоциональная тупость в другом. Мне кажеться, что заметить летящее в него проклятие ему куда проще, чем понять очевидный намёк.
Я смотрел на него и искренне поражался тому, как можно в упор не замечать очевидных вещей, происходящих буквально у него под носом. Гермиона разве что информационный плакат с крупной надписью не носит! Она переживает за каждый его чих, готова ради него нарушить сотню строгих школьных правил (а для нашей правильной девочки это, на минуточку, гораздо хуже исключения и даже смерти), постоянно таскается за ним по самым опасным и жутким местам. А теперь вот… придирчиво подбирает ему парадную мантию.
«Под цвет глаз, Гарри!»
В понятной системе координат любого нормального парня это равносильно официальному признанию в чувствах и долгосрочному планированию совместного будущего. Но наш героический друг лишь растерянно хлопает глазами и искренне считает, что Гермиона просто очень сильно любит зелёную ткань и качественный крой.
Да что там Гермиона! Он даже моих прямых, «тонких» и совершенно очевидных намёков не улавливает. Я буквально развернул его, ткнул пальцем в конкретную, заливающуюся краской девушку и открытым текстом сказал, на кого именно нужно обратить своё внимание. А он стоит и смотрит на меня с таким выражением лица, словно я только что предложил ему добровольно записаться на дополнительные занятия по зельеварению к профессору Снейпу.
Иногда мне начинает казаться, что если бы Гермиона в порыве отчаяния подошла к нему и прямо сказала: «Гарри, ты мне очень нравишься», он бы слегка смутился, почесал затылок и ответил что-нибудь вроде: «Спасибо, Гермиона, ты мне тоже очень нравишься. Ты очень хороший друг», — а потом как ни в чём не бывало спросил бы, сделала ли она домашнее задание по трансфигурации.
Это было бы невероятно смешно, если бы не выглядело так удручающе. Его эмоциональный диапазон в подобных вопросах по-прежнему уверенно соперничал с чайной ложкой, а бронебойность в романтических делах вполне могла бы потягаться с гоблинской сталью.