Половина третьего — священный час! Массивные железные ворота закрываются, чтобы сдержать напор жаждущих. Они зашли в «Грин Синема» и уселись за беленьким столиком, чтобы наброситься на тарелку с тоненькими ломтиками ветчины, яйцами и жареным картофелем. Когда они снова вышли на улицу, транспорт остановился. Из машин высовывались головы, ревели сирены. Чуть дальше по улице крупный мужчина улегся на тротуаре и заснул. Одни говорили, что его сразил хмель, другие, что он пытается услышать пульс города. Себастьян пустился в пляс, сопровождая его пронзительными выкриками. Разносчик газет спросил у него, что он такое выделывает. Танцую собачий танец, сынок.
Они прошли сквозь толпу, которая по пятницам собирается на Графтон-стрит, и мимо людей, ожидавших начала сеанса в кино. Над городом ползли тяжелые тучи. Темным-темно. В ресторане «Графтон Синема» мерцают лампы. Моя тихая гавань. Велосипедисты наводняют улицы, и дорожные пробки распространяются по всему городу. Толпы мужчин заполоняют питейные заведения, утирая носы руками и обветренными костяшками пальцев. Бармены не покладая рук обслуживают клиентов, крикливых по пятницам, ибо пятница — день получки, и молчаливых по понедельникам. А теперь мы идем по улице Виклоу, потому что на ней находится распивочная, которую я всегда выделял среди прочих. Никакое другое заведение не могло похвастаться такими бочками и мебелью из красного дерева. И когда я там появлялся, то бармен неизменно был вежлив со мной, а однажды он даже спросил, не был ли я в тот вечер в театре. Для разнообразия я не стал лгать ему в лицо и ответил, что не был. А что я рассказываю, когда лгу? Я вам расскажу. Я говорю, что моя фамилия Гусеки и что я из Вестского каждого Липского.
Дэнджерфилд протянул руку, чтобы взять у бармена две кружки с пенистым разливным пивом. Они забились в самый угол, поставили кружки на полочку. Тони вытащил коробочку с окурками.
— О Господи, Тони!
— Я вытащил их из камина у американца в Тринити. Они выбрасывают их, не докурив.
— Выброси их. И позволь мне в эти времена изобилия угостить тебя пачкой настоящих сигарет.
Они сидели совсем рядом, сгорбившись над кружками с темным пивом и потягивая сигареты. Наступает час, когда в Дублине начинают позвякивать стаканы. Утреннее отчаяние и послеобеденные переживания сменяются весельем, которое постепенно овладевает всеми и вся. Я смотрю в лицо Тони, которое символизирует для меня Ирландию.
— Чем ты займешься, Тони, если когда-нибудь разбогатеешь? По-настоящему разбогатеешь.
— Сказать тебе правду?
— Да, правду.
— Первым делом я закажу костюм. А затем я оправлюсь в «Севен-Тис» и выложу сотенную на стойку. И напьюсь там до чертиков. Пошлю еще сотню фунтов О’Кифи и напишу ему, чтобы он возвращался. И может быть, даже если я буду для этого достаточно пьян, установлю на тротуаре на углу Харри и Графтон-стрит мемориальную доску в память Перси Клоклана, содержателя борделя, который выпускал газы на этом месте, да будет земля ему пухом. А затем я начну от Грин-Колледж и дойду до самого Кэрри, не пропуская ни одного бара по дороге. У меня уйдет на это целый год. И наконец я доберусь до полуострова Дингль. Побитый жизнью, промокший и без гроша в кармане, я дотащусь до самого его края, усядусь у моря и начну рыдать.
— Возьми вот это, Тони.
Себастьян положил сложенную банкноту в фунт стерлингов на ладонь Маларки.
— Спасибо тебе, Себастьян.
— Пока, Тони.
— Удачи!
Они пожали друг другу руки. Себастьян допил свой бокал. Выставив руки перед собой, он пробрался сквозь толпу одетых в пальто мужчин и вышел на улицу. Постоял на углу. Посмотрел на темное, грозовое небо. Булавкой застегнул воротник макинтоша у самого горла. Чтобы защититься от пронырливых сквозняков. Засунуть руки в холодные, сырые карманы. Стараюсь согреться, растирая в ладони мелкие монетки. У меня уже есть паспорт. Осталось только два часа. По улице прогуливаются проститутки. А вот там посудный магазин. А вот здесь магазин скобяных изделий с большим черным окном. Подумать только, сколько там тазов, медных труб, ванных и газонокосилок. Мне нравится эта страна. Я бы хотел умереть где-нибудь здесь, в сельской местности, и так, чтобы кладбище было неподалеку. Последняя поездка по проселочной дороге. Гроб без ручек. И одна только просьба — не заколачивайте крышку слишком плотно.
Себастьян зашел в боковую дверь «Кровавой Лошади». Выпил рюмку «Золотого Ярлыка». К нему подошел субъект в английском костюме, разговаривавший, однако, по-французски. Я сообщил ему, что у меня зеленая желчь. Ага, вы говорите по-французски, сказал он. Ах ты, ирландская морда.