В крошечной комнатушке. Мне остается только улыбаться. С грохотом проносится трамвай. Бездельничаю. Беру несколько газет, мну их и мочусь в камин. А потом поджигаю их спичкой. Моя комната апельсин. Завтра я встречусь с Крис, возможно, ночью. И как бы мне хотелось оказаться в Даунсе и вдыхать запах чеснока или очутиться летним вечером на берегу Бэрроу, когда жаворонки допевают свои песни, а из воды выпрыгивает семга. Ночь прикасается ко мне своими пальцами. Тоскует жимолость. Жужжат пчелы. Мне хочется плакать.
9
Восемь часов. Мокрые улицы, на гранитных плитах лужи воды. Беззвучно несутся гонимые западным ветром тучи, унося с собой запах сжигаемого торфа, который щедро подбрасывают в камины в эту морозную субботнюю ночь. На углах улиц хрипло орут разносчики газет. А здесь, на улице Белого Монаха, я слышу, как люди читают молитвы по четкам. В окне больницы зажигается свет и медсестра опускает жалюзи. Больничный морг, где служащие нежно поглядывают на скончавшихся незнакомцев и на мертвенно-белую красоту тех, кто умер молодым. На узких улочках мерцают лампы на похоронных каретах. Он почувствовал, что на его плечо легла рука, остановился — старуха просит медяк, и он ласково, как с матерью, заговорил с ней. Она рассмеялась словам английского джентльмена, обнажив внушительные резцы. Он угостил ее в распивочной. Она пила маленькими глотками и явно гордилась тем, что находится в обществе джентльмена-протестанта. Она рассказала, что ее старик обжег ногу кипятком и с тех пор вот уже год, как не встает. Он наврал ей с три короба и заставил всех посетителей распивочной прослезиться, спев «О, Дэнни Бой».
В этом городе подмененных эльфами улиц, старинных окон, страдающих душ и почерневших котелков для заварки чая. Ее маленькая теплая комнатка, где все аккуратно разложено по местам. Негромкий шум дождя. Люди возвращаются в свои дома, где их ждет хлеб с маслом и, возможно, крошечный кусочек сыру; отовсюду доносится болтовня озябших детей, которых еще не уложили спать.
Сквозь прорези жалюзи пробивается желтый свет. Вприпрыжку сбегает вниз по бетонным ступенькам. Морзянкой выстукивает на зеленой двери букву «Д». Приветливая улыбка.
— Заходи. У меня было предчувствие, что ты сегодня придешь.
— Гениально. У тебя новая лампа?
— Да.
— Красивая. Ты готовишь?
— Поешь со мной ветчину? Это мое фирменное блюдо. И к тому же я поджарю хлеб. Ты не против?
— Я думаю, в мире нет ничего вкуснее ломтиков поджаренного хлеба. Я могу тут сесть, милая Крис?
— Разумеется. В четверг вечером я никуда не ходила в надежде, что ты зайдешь за мной и поведешь смотреть Церковь. Христа.
— Мэрион была не в духе. Недоразумение.
— Что случилось?
— Полное взаимонепонимание. Отсутствие достоинства в нашей жизни. Я думаю, наш дом, будь он проклят, скоро рухнет и мы окажемся под развалинами. Чертова хибара трясется даже тогда, когда я просто чищу зубы. Вероятно, трамваи расшатали фундамент, если он вообще там есть.