— А что огорчает твою жену?
— Деньги. И, разумеется, я не могу ее в этом винить. И себя тоже. Ты мне нравишься, Крис. Ты очень милая. С какими мужчинами ты раньше дружила?
— В основном с безобидными, нуждающимися в материнской ласке. И даже с темнокожими коротышками, которые пристают к женщинам в Лондоне, ведь никто из них не верит, что женщине может захотеться побыть в парке одной, помолчать, а не идти с кем-нибудь в кафе. И со студентами-медиками, и с другими студентами.
— А в Ирландии?
— Мне не хотелось здесь ни с кем знакомиться.
— А со мной?
— Глупыш. Я же решила во что бы то ни стало познакомиться с тобой. И я знала, что мне это удастся. Это ведь моя заслуга в том, что мы познакомились, разве не так? Должна признаться, что я ужасно любопытна, и поэтому, когда увидела тебя в парке с ребенком… Наверное, я повела себя нахально.
— Ты — смелая.
— Я довольна.
— Ну и отлично.
— А вот и твоя ветчина.
У Крис длинные пальцы. Подрумяненная ветчина на белой тарелке. Мне нравятся твои руки и свитер. О Господи, что же там, под свитером? Зеленые округлости грудей, а соски едва-едва угадываются. Тихая комната в городе. Милая темноволосая девушка. Неподалеку, на Вотлинг-стрит и Стефен Лэйн, находится крупнейший в мире пивоваренный завод, вырабатывающий темное зелье; выкрашенные в голубой цвет аккуратные грузовички развозят его по городу, так что всегда и везде только двадцать шагов отделяют меня от кружки с пивом. Я убежден, что пиво — невинная радость, от него кровь веселее бежит по жилам, да и голова лучше соображает, к тому же оно согревает путников, мокнущих под дождем. Эти людишки одели на себя шоры. Ох уж эти кельты. Но я-то ведь прокрадывался в их церкви и видел их перед алтарями, и в голосах их слышалась музыка, а сердца смягчались, и сквозь медные прорези в ящики то и дело падали монеты, чтобы церквей строили еще больше и чтобы были они еще более пышными. Моя дорогая, моя милая Крис, как же мне вырвать у себя из груди сердце и вручить его тебе?
Она разламывает вилкой поджаренный хлеб, отламывает кусочек. Кладет в рот и смотрит на него. У ребенка его волосы и глаза. У него славный ребенок. Приятно, когда есть компания. А субботу и воскресенье провести в постели.
Мистер Дэнджерфилд взял хлебную корку, собрал с тарелки жир и съел.
— Вкуснятина. В этой стране, Крис, превосходная ветчина.
— Да.
— Могу я кое-что предложить?
— Конечно.
— Не пойти ли нам куда-нибудь выпить?
— Можно.
— Я знаю тут поблизости славный погребок.
— Я надену нейлоновые чулки. Красивые. И сниму эти старые тряпки.
— Очень разумно.
Она разворачивает прозрачные, новехонькие чулочки. Смотрит на меня. Модные штучки.
— Милая Крис, у тебя прехорошенькие ножки. Крепенькие. Но ты их прячешь.
— Спасибо, милый Себастьян, но я не их прячу. Так мужчины преследуют женщин из-за ножек?
— Из-за волос.
— А не из-за ножек?
— Из-за волос и глаз.
— А ты мужчина из той старой развалюхи.
— Да, это я.
— Можно, я что-то скажу?
— Ради Бога.
— Ты похож на банковского клерка или на конторщика с угольной шахты. Только вот галстук у тебя смешной.
— Я стащил его у приятеля-американца.
— Должна признать, что ты самый забавный из всех известных мне американцев. Как правило, они мне не нравятся.
— Американцы — приятная сытая нация.
— А ты живешь в доме с разодранными коричневыми шторами. Стены и крыша в катастрофическом состоянии.
— Хозяин дома так не считает.
— Ну, разумеется. Я готова. Я рада, что ты пригласил меня погулять. И выпить.
Крис предлагает заказать бутылку джина, но Дэнджерфилд напускает на себя важный вид и отказывается этим удовлетвориться.
— Давай уйдем отсюда. Это заведение меня угнетает. Посмотри только, как они все напились, я боюсь, что кто-нибудь из них неожиданно подойдет сюда и заговорит с нами. Пойдем, пройдемся. Мне это больше по душе.
— Ты мне очень нравишься, Крис.
— Ты не шутишь?
— Нет.
— Никак не пойму, как ты на самом деле ко мне относишься.
Вечер. Суббота. Улица. Старухи пялятся на них, а они транжирят деньги и то и дело украдкой прикладываются к бутылке темного пива. Озорные девчонки в мини-юбках продырявливают асфальт каблуками-шпильками. Ужасная, вопиющая нищета. Они прогуливались вдоль канала. Вышла луна и на воде заплясали тени. Она крепко сжимала его руку и думала, что это, должно быть, счастье. Зарешеченные окна погребков. В них, у пышущих жаром каминов, собираются седовласые старцы. Впрочем, большая часть Дублина словно вымерла. Свежий западный ветер. Поворачивают к Кланбрэссильской улице. Этот канал пересекает Ирландию и доходит до Атлантического океана. Еврейские лавчонки. Она прижимает к груди его руку. На ее верхней губе несколько веснушек.