Себастьян сидит на засаленном кресле, вцепившись руками в подлокотники. Он пристально смотрит на нее, не сводя глаз с ее перепуганного лица.
Себастьян говорит тихо, медленно.
— Ты совершила большую ошибку, Мэрион. Очень большую ошибку.
— И вовсе нет.
— Очень большую ошибку, Мэрион. Ты вынуждаешь меня принять решение.
— Не смей так говорить со мной. Это невыносимо.
— Ты совершенно не имела права так поступать. Ты понимаешь? Не имела права.
— Прекрати.
— Что именно ты ему написала?
Мэрион плачет, закрыв лицо руками.
— Спрашиваю тебя еще раз. Что ты ему написала? Отвечай!
— Ты ужасный. Ужасный и отвратительный.
— Так что ты ему написала, черт побери!
— Все.
— Что?!!
— Я написала обо всем.
— Что же, черт тебя побери, ты ему рассказала.
— Правду. О том, что мы голодаем. А у ребенка рахит. Потому что ты пропиваешь все до последнего пенни. И об этом доме, и о том, что ты избил меня, когда я была беременная, вышвырнул из постели и столкнул с лестницы. И о том, что мы уже должны несколько сот фунтов. Всю неприглядную правду.
— Тебе не следовало это делать. Ты слышишь, что я говорю?
Прерывающийся от волнения голос Мэрион.
— Как ты только можешь так говорить? И что ты хочешь? Чтобы я всегда так жила? Чтобы у меня не оставалось даже надежды что-либо изменить? И чтобы мы вместе мечтали, что ты станешь великим адвокатом? Но ведь ты не ходишь на занятия и жульнически сдаешь экзамены, а все свое время проводишь на помойках. Шляешься каждую ночь. Я ненавижу этот дом. Ненавижу Ирландию и все, что тут есть. А ты бросаешь меня в этой отвратительной норе, и я сама должна приводить ее в порядок.
— Заткни свою пасть.
— Ни за что.
— Заткнись.
— Ни за что.
Он медленно протянул вперед руку и взял за абажур настольную лампу. Поставил перед собой на маленький столик.
— Так ты заткнешься или нет?
— Нет.
Он взял лампу за ножку и швырнул ее об стенку. Лампа разлетелась на куски.
— А теперь заткнись
Притихшая, с испуганными, полными слез глазами, Мэрион смотрит на мужчину в плетеном кресле. Розовыми, пухлыми пальцами мужчина держит остов разбитой лампы. Зловещий человек. Смотрит на нее в упор, и она не находит в себе сил, чтобы встать и выйти из комнаты. Мужчина рычит:
— Дегенератка. Чертова англичанка. Дура. Слышишь меня? Плачь, плачь. Ты сделала то, за чтобы я вообще убил бы любого. Шлюха-интриганка. Слышишь, что я сказал? Я сказал, что ты шлюха-интриганка.
— Не говори со мной так, пожалуйста.
— Это письмо обойдется тебе в хорошенькую сумму денег. Слышишь? Денег. Если ты еще раз напишешь моему отцу, я тебя задушу.
— Прекрати, ради Бога.
— Я в полном бешенстве. Чтобы такое творилось у меня дома. Только этого не хватало. Мне хочется разгромить этот дом. И все, что в нем находится, я превращу в щепки. И тогда у тебя не будет дома. Ты окажешься в канаве. И там твое место. Черт бы побрал твоего хама-отца, грубиянку-мать и титулованного стукача — твоего дедушку. Знаешь, кто они? Нежизнеспособные отбросы общества.
— Пожалуйста, прошу тебя, прекрати.
— Убирайся.
— Пожалуйста, Себастьян.
— Убирайся, черт тебя побери. Слушай, что я тебе говорю, убирайся или я придушу тебя прямо тут.
— Почему ты стал таким?
— Ты меня таким сделала. Именно ты.
— Нет, не я. Ты не можешь меня в этом обвинять. Я сожалею, что написала твоему отцу. Я сожалею об этом.
— Убирайся.
— Неужели ты не видишь, что я раскаиваюсь? Неужели ты ничего не видишь?
— Ни черта я не вижу. Я сумасшедший и слепой. Я свихнулся.
— Пожалуйста, прекрати. Прошу тебя, Себастьян, прекрати.
Мэрион прошла половину комнаты по направлению к извивающемуся в кресле, скалящему зубы, размахивающему руками человеку.
— Не подходи ко мне! Убирайся! И зачем только я притащился в эту чертову страну? Я пропал, пропал. Пропал навсегда. Здесь не смог бы жить даже проклятый богом змий. Никто не может здесь жить. Меня достали. Со всех сторон. И достают постоянно. Что вы все хотите сделать со мной? Покончить со мной навсегда? Почему я должен страдать? Почему? Почему бы тебе не заткнуться и перестать твердить о работе, учебе, работе? Я не собираюсь работать. Никогда. Письмо обойдется тебе очень дорого. Черт тебя побери!