Трамвай, раскачиваясь из стороны в сторону, движется по плоской, как стол, улице. Поскрипывая и останавливаясь. Я спал всю дорогу. Даже тогда, когда мы проезжали дом номер один по Мухаммед-стрит. Может быть, я поступил как негодяй, когда проделал дыру в канализационной трубе. Заставить ее понять, что я ей нужен. А мне нужны деньги. В Далки я поброжу в одиночестве. Не опасаясь кого-нибудь встретить.
Он приехал на главную улицу. Затерялся в толпе людей. В распивочную. За стойкой — две хорошенькие, смеющиеся девушки.
— Доброго вам дня, сэр.
— Двойную «Золотого ярлыка», будьте добры.
Они шарят за стойкой. Всегда прячут выпивку. Чертова девка с дешевыми золотыми браслетами, сережками и золотыми грудями, выжимающая из меня деньги.
— И двадцать сигарет «Вудбайн».
Снова шарит за стойкой. Находит сигареты, смеется, строит глазки. Годами здесь пылятся шеренги бутылок с минеральной водой, портвейном и шерри. И все это лишь декорация для тех, кому по душе крепкое, темное пиво. В Далки живут богачи. Огромные дома на побережье. Мне нравится это место. Прогулки по Викской Дороге, с которой открывается вид на Килинский залив и на Брэй. Смена декораций помогает поднять настроение. Для меня невыносим тот унизительный факт, что со мной обошлись, как с пьянчугой, хотя на самом деле я был трезв как стеклышко.
— Я бы хотел заказать кружку черного пива.
— Разумеется, сэр.
Не так уж просто ее нацедить. Мне нравится эта хорошенькая девушка. Я увлечен ею. Я знаю, что увлечен. Желтые лучи солнца светят в окно. Мужчины в углу судачат обо мне. Я не уживаюсь с мужчинами.
— И еще одну маленькую.
— «Золотой ярлык»?
— Да, пожалуйста.
Я был любопытным маленьким мальчиком. И меня направляли туда, куда следует. А я шел туда, куда не следует. И втайне грешил. А однажды я даже работал. Думаю, что это самое обычное дело — начинать нужно с самого дна. Ха-ха-ха. Но когда у вас столько проблем, не так уж легко забыться, вспоминая прошлое. Следует признать — я был избалованным ребенком. И врал без особой нужды. И ужасно, по большому счету, лгал учителям, вероятно, из страха перед ними. Но как бы я тогда выжил, если бы то и дело не привирал? Помню, как учитель сказал мне, что я шепелявый урод. Что не соответствовало действительности. Я был необычайно симпатичным, любознательным ребенком. Учителя, впрочем, не замечают подлинную красоту.
— Как тебя зовут?
— Гертруда.
— Можно я буду называть тебя Гертрудой?
— Да.
— Гертруда, будь добра, дай-ка мне еще «Золотого Ярлыка» и кружечку темного пива.
— Пожалуйста.
Я посещал приличную, частную школу, в которой меня готовили к поступлению в колледж. Но в школе я всегда чувствовал себя не в своей тарелке. И был там одинок. Да я и не старался ни с кем подружиться. Мое отчуждение заметили учителя, и они решили, что я затаившийся шалопай, и однажды я услышал, как они говорили школьникам из очень богатых семей, чтобы они держались от меня подальше, потому что я оказываю на них дурное влияние. Потом я стал старше и смелее. Легкомысленная девчонка с оспинами на лице и с ногами, сплошь покрытыми колючими волосками, хотя я думал, что у всех девушек ножки гладенькие и хорошенькие, пригласила меня проехаться вместе с ней в центр города (я жил тогда в пригороде), где мы переходили из одного бара в другой. Когда мы уже основательно приняли на душу, она прониклась ко мне расположением и, чувствуя мою застенчивость и страх, сказала, что не следует носить полосатый галстук с полосатой рубашкой; пряча обиду, я бубнил себе под нос, что эту рубашку я надел в попыхах, потому что очень торопился. А когда мы возвращались домой на метро, она положила мне голову на плечо и заснула. Я стыдился ее, потому что она выглядела старой и вульгарной. Еще будучи маленькой девочкой она убегала от родителей, ее выгоняли из разных школ, а в двенадцать она начала курить. А мне было суждено дружить с такими девчонками, и вовсе не из — за секса или тому подобного, а потому что их души томились от скучных танцев и стаканов с содовой водой, и они, заметив мои большие, проницательные глаза, подходили ко мне, чтобы пригласить потихоньку выпить или выкурить сигарету.