Наступает вечер, они спускаются к автобусной остановке. Рыбаки, громыхая сапогами, выгружают на набережной улов. Их окружают матроны с обветренными коленями и необъятными, колышущимися грудями.
— Кеннет, ну разве это не замечательная страна?
— Ты только посмотри на нее!
— Я сказал, Кеннет, ну разве это не замечательная страна?
— Каждая размером с арбуз!
— Кеннет, да прекрати ты…
— И все же у Констанции была отличная фигура. Вероятно, она любила меня. Да и как бы она могла противиться этому чувству? Но это не помешало ей выйти за отпрыска семейства настоящих янки. Сколько раз я отмораживал себе зад на ступеньках Виденберской библиотеки только ради того, чтобы увидеть ее, а затем тащился за ней следом к месту ее свидания с каким-нибудь унылым молокососом.
— Кеннет, ты конченый человек.
— Не беспокойся. Со мной все будет в порядке.
Воскресенье. День, предназначенный для праздности и неудач. В Дублине, этой гигантской серой ловушке, все закрыто. Жизнь продолжается своим чередом только в церквах, освященных музыкой, красными свечами и распятиями Христов. По вечерам длинные очереди мокнут под дождем возле кинотеатров.
— Я думаю, Кеннет, нет никаких препятствий к тому, чтобы ты одолжил мне два — три шиллинга с условием, что я возвращу их тебе в понедельник, ровно в три часа тридцать одну минуту. Завтра я получу чек и верну тебе долг прямо в консульстве.
— Нет.
— Два шиллинга?
— Нет, и гроша ломаного не дам.
— Шиллинг — это и есть ломаный грош.
— Черт тебя побери, не тащи меня на дно вслед за собой. Посмотри на меня. У меня даже пальцы вспотели. Оставь меня в покое. Не обрекай на погибель нас обоих.
— Не огорчайся и не принимай все так близко к сердцу.
— К сердцу? Да это дело жизни и смерти! Как ты этого не понимаешь? И мне что, петь от радости?
— Ты расстроился.
— Я не расстроился. Просто я предусмотрителен. И завтра я хочу пообедать. Ты и в самом деле думаешь, что мы получим чеки?
— В самом деле.
— Когда ты маешься дурью в этом убогом сарае и только и думаешь о том, чтобы напиться, мне противно находиться рядом с тобой. Пусть ко дну идет один из нас. Но не оба.
— Я хочу курить.
— А вот и мой автобус, я дам тебе три пенса, завтра отдашь.
— Кеннет, позволь тебе сказать, пока ты еще здесь, что ты лучший из людей.
— Не нервируй меня, если тебе не нужны три пенса, тем лучше, я возьму их обратно. Доложу еще три и куплю билет на автобус.
— Кеннет, тебе не хватает любви.
— Задницы и денег.
Автобус отходит. О’Кифи исчезает на втором этаже, за зеленой рекламой. Твое место в книге рекордов Гиннеса. Мне это доподлинно известно.
Вверх по горе. Воскресенье в пустыне Эдар. Хорошо знать старые названия. Нужно отдышаться. Последнее время меня преследует страх быть арестованным. Приближаются сзади и хватают за нарушение общественного порядка. Главное — соблюдать приличия. Не мешало бы зайти в этот магазинчик, и пусть этот славный малый продаст мне поштучно парочку сигарет.
— Славный денек, сэр.
— О, да.
— Простите меня за назойливость, сэр, но ведь вы тот новый в здешних местах джентльмен, поселившийся на самой вершине горы?
— Да.
— Я так и думал, сэр. И как вам там нравится?
— Просто великолепно.
— Вот и хорошо, сэр.
— Позвольте откланяться.
Все — то вам нужно знать. Может быть, назвать адреса и рассказать сколько раз? Хочется носить на голове мешок. Почему бы тебе не подняться ко мне и не понаблюдать, как я ем? Вскрой мои письма над паром и проследи не ношу ли я корсет. Мне нравится, когда моя жена ходит босиком. Женщинам это полезно. Говорят, это превосходное средство от фригидности. Я всей душой за то, чтобы искоренить это зло. Так приходи же подсматривать за мной через окно.
Вверх по горе. Внизу остаются «Прыжок Гаскинса», «Лисья Нора» и «Внутренности Трубача». И скала Касана — отличное местечко для морских птиц. В воздухе чувствуется тепло. О Господи, как мне это нравится. Одиночество в воскресенье. На меня смотрит кот. Нужно было запереть с ним О’Кифи. И убрать лестницу. Чтобы он отучился праздновать труса.