Вдоль по Таможенному Пирсу, улице вымощенной булыжниками, на которых с грохотом подпрыгивают телеги и цокают подковы лошадей. Становлюсь в стороне и наблюдаю за ними. Такси и пролетки собираются у выхода для пассажиров.
Дэнджерфилд прислонился спиной к стене склада напротив выхода для пассажиров третьего класса. В последний раз придирчиво осмотрел свою одежду, немного поправил галстук и чересчур уж длинный воротник модной блузки мисс Фрост. Приятно будет снова увидеть О’Кифи.
Появляются пассажиры. Дэнджерфилд постукивает тросточкой по стене. Вынул одно овсяное печенье, раскрошил его и сьел. Прогорклое масло. Печенье сухое и клейкое.
Неожиданно в дверном проеме появляется получеловек, полузверь с рыжей бородой и в той же зеленой рубашке, в которой он уехал, и в тех же брюках. Рюкзак болтается у него на животе, все такое же печальное, неулыбчивое лицо. Он замешкался, подозрительно посмотрел на мальчишку-разносчика и купил у него газету, на мгновение раскрыл ее, тут же закрыл и засунул под мышку, неловко поправил лямку рюкзака и, несколько наклонившись вперед, зашагал по причалу. И тут же замер. Медленно повернул голову — его взгляд остановился на молчаливом, напоминающем унылое привидение, Себастьяне Дэнджерфилде, фиолетовые, как у трупа, губы которого расплылись в улыбке, демонстрируя недавно почищенные зубы. Дэнджерфилд по-прежнему опирался спиной о кирпичное здание.
Дэнджерфилд перешел покрытую навозом улицу. Пошарил в кармане, а затем протянул руку поджидавшему его О’Кифи.
— Кеннет, хочешь овсяное печенье?
— Я на это и рассчитывал.
— На что?
— На овсяное печенье.
— Кеннет, разве ты не рад меня видеть? Разве ты не хочешь, чтобы я поздравил тебя с возвращением в этот зеленый рай посреди океана?
— Будет видно.
— Да ладно, Кеннет, не будь таким настороженным, словно какой-то зверь. Просто смотри по сторонам. Торговля, кругом бочки, стальные прутья и красивые животные, которых вот-вот разрежут на куски. Великая, процветающая страна.
— Поживем-увидим.
Они прошли мимо каких-то огромных ящиков и посторонились, чтобы пропустить телегу, запряженную волами. Брезжит рассвет. Испуганные глаза животных. По обочине дороги тянется вереница паукообразных велосипедов; такси и пролетки отъезжают от судна. Они, замерзшие путники, входят в этот древний датский город.
19
Они зашли в Вулвортское кафе. Светило солнце. Они сидели друг против друга за белым столиком. Яичница, ветчина, чай, хлеб и масло. О Боже!
— Кеннет, расскажи мне о своих странствиях.
— Скука.
— Ты посетил профессионалку в Париже?
— Нет. В последний моменту меня сдали нервы.
— Выходит…
— Не подобрался даже на пушечный выстрел.
— Жалко, Кеннет, но ничего, мы тебе поможем. Все устроим. Отвезем тебя в Конго или еще куда-нибудь. Как ты насчет женщины из племени пигмеев?
— Где семь фунтов?
— Все в порядке. Не беспокойся. Расскажи мне о том, что с тобой приключилось.
— Ничего. Практически ничего. Боролся в темноте с тем школьником, но в конце концов бросил, потому что и это ни к чему не приводило, и я начал сходить с ума. Единственное, что держало меня на плаву, — замечательные письма леди Эспер.
О’Кифи быстрым движением прорезал мягкую оболочку яичного белка. Обмакнул в жир кусочек хлеба. Из окна было видно как внизу копошится недавно проснувшийся Дублин.
— Она писала просто фантастические письма. Я рассказывал тебе об объявлении, в котором предлагалось место повара. Я написал и получил ответ, написанный от третьего лица. Леди Эспер желает знать, является Кеннет О’Кифи протестантом или католиком. Я ответил, что О’Кифи не является ни тем, ни другим и что по воскресеньям его не нужно возить в церковь. Она написала, что леди Эспер полагает, что О’Кифи должен все же принадлежать к какой-нибудь конфессии, потому что ведь каждый нуждается в церкви, которая заботится о том, чтобы у человека была бессмертная душа. Я ответил, что у О’Кифи уже есть бессмертная душа, и следовательно, церковь ему не нужна. В следующем письме леди Эспер привела цитату из Святого Писания: «Нищету и стыд пожнет тот, кто отвергнет Учение, но тот, кто признает свои заблуждения, удостоится почестей». Я ответил, что Кеннет О’Кифи уже познал немало стыда и терпел нужду, когда принадлежал к Римской Церкви, и что «простодушный человек верит каждому слову, но тщеславный обдумывает каждый свой шаг».