— Так тебя взяли на работу?
— Вроде бы да. Проблемы могут возникнуть на религиозной почве. Я не доверяю людям, которые пекутся о спасении чьих-то душ. Где деньги?
— Прошу тебя, Кеннет, наберись терпения.
— А что за дом? Туалет в нем есть?
— Все удобства. Даже полочка для мыла. Четыре газовые конфорки. Деревянные полы. Правда, в нем немного сыро и одиноко.
— И отдельная кухня?
— Все отдельное, Кеннет.
— И ты живешь там один?
— Нет.
— Ты не один?
— Не совсем.
— С кем ты живешь?
— Я не живу ни с кем, Кеннет. В доме живет одна особа — мисс Фрост. Очаровательная юная дама из Вэксфорда. Я тебя с ней познакомлю.
— А куда уехала Мэрион?
— В Шотландию. Ей нездоровится.
— Что случилось? Она в положении?
— Хочется верить, что нет. Теперь я начинаю тебя лучше понимать. Поедем-ка вместе в Джеэри.
— Разве Мэрион не возражает, что ты остаешься наедине с мисс Фрост?
— Не думаю. Мисс Фрост ревностная католичка. Все тихо, спокойно, никаких историй. И человек она очень интересный.
— И деньги у тебя дома?
— Поехали, да и все.
— Черт побери! Так ты что на мели!?
— Я несколько поиздержался.
— Черт бы все побрал! Я так и знал. Ладно. Я оплачу счет. Я — выродок, потерпевший полное и окончательное поражение.
О’Кифи откидывается назад. Вытирает рот. Официантка посматривает на них. О’Кифи первым спускается по лестнице. Его рыжая борода трясется. Руки в кармане. Дэнджерфилд идет за ним; походка у него довольно странная.
— Что это с тобой?
— Это паучья походка, Кеннет. Я уже давно пытаюсь ею овладеть. Понимаешь, через каждые две ступеньки ты заводишь правую ногу за левую и прыгаешь через ступеньку. Это дает возможность поворачиваться, не останавливаясь, и тут же двигаться в противоположную сторону.
— И зачем это нужно?
— В эти дни мне приходится уделять внимание поворотам. И мне нравится быть подвижным, Кеннет.
Они приближаются к концу Графтон-стрит.
— Мне хочется пить, Кеннет.
— Да?
— Хочется испить водицы.
— Зайди в кафе. Они дадут тебе воды.
— Это не так просто.
О’Кифи начинает что-то подозревать. Челюсти его сжаты. Он ускоряет шаг.
— Послушай, Кеннет, ну что плохого в том, что хочется выпить воды?
О’Кифи останавливается. Размахивает руками. Кричит:
— Проклятый пропойца! Будь проклята эта проклятая страна. И проклятие ее — пьянство. Будь оно проклято!
Толпа расступилась вокруг крикуна. Дэнджерфилд уже совсем не по-паучьи устремился через улицу к распивочной О’Донохью, но промахнулся и не попал в дверь. Тело его с размаху врезалось в стену. И он влип в нее, царапая кирпичи.
Наблюдавший за ним О’Кифи расхохотался. Толпа отступила еще дальше. Когда скандалисты хохочут — пахнет насилием.
О’Кифи обратился к толпе:
— Разве вы не видите, что я сумасшедший? Пьянство — проклятие этой чертовой страны!
Он пошел в распивочную вслед за конвульсивно подергивающимся Дэнджерфилдом.
— Ради всего святого, Кеннет, что это с тобой? Ты ведь не хочешь, чтобы меня засекли?
— Негодяй, тебе все-таки удалось затащить меня в бар. Боже, как глупо ты выглядел, когда врезался в стену!
— Я же думал, что ты раскошелишься.
— Я возвращаюсь после шести месяцев одиночества, в течение которых я страдал от недоедания и полового голода, — и вот, что я вижу? Деньги ты мне не приготовил, и поэтому я не собираюсь тебя угощать. И все это мне отвратительно. Такая жизнь мне не нужна.
— Кеннет, ты огорчен. Но не расстраивайся. Я знаю, тебе там пришлось не сладко, и мне хотелось бы, чтобы ты отпраздновал возвращение.
— Заткнись! Вот, валяй. Да, валяй. Бери же. Только заткнись. Пей, пей, валяй же.
С виноватым видом Дэнджерфилд взял полкроны. Он шепнул что-то парню, стоявшему за стойкой, и возвратился с большей кружкой сидра для О’Кифи и стаканом портера для себя. Глаза О’Кифи слегка увлажнились. Дэнджерфилд положил перед ним сдачу. О’Кифи отодвинул монеты в сторону. Себастьян положил их к себе в карман.
— Послушай, Дэнджерфилд. Когда кто-нибудь пукал у нас дома, то вонь стояла во всех комнатах. А когда мы садились за стол, то к нашей единственной еде — спагетти — тянулось семь пар рук. И так всякий раз. Драки и крики. И вот я здесь, потому что хочу позабыть об этом раз и навсегда, и спасти меня могут только деньги. И мне наплевать на то, что ты творишь — можешь угробить себя пьянством, можешь довести Мэрион до смерти, но с меня довольно. Чем я могу похвастаться, прожив два года в Ирландии? Все мое имущество умещается в этом рюкзаке.