— Успокойся, Кеннет. Как же это произошло?
— Она думала, что я француз. И все из-за моего акцента. Как назло, я разговаривал так, словно только что высадился на берег с корабля, приплывшего из Штатов. Что мне оставалось делать? В такой ситуации бессмысленно продлевать мучения. Я сказал, отдайте мне тридцать шиллингов за расходы, которые я понес в Дублине и во время поездки, и я уеду. Я уехал, вот и все.
— Не падай духом. Улыбнись. Все уладится.
— Меня угнетают люди. И чем меньше мне придется иметь с ними дело до конца моих дней, тем лучше. И если я умру — мне все равно.
— Не мели чепуху. Где ты остановился?
— И с этим тоже проблемы. Я живу у Маларки, и это просто ужасно. Ты знаешь, что произошло?
— Что?
— Клоклан покончил с собой.
— О Боже!
— Когда мы расстались в понедельник, я поехал к Тони. Я долго не мог заснуть, потому что кто-то барабанил в окно, а потом я слышал как кто-то дерется на лестнице. Я не знал, что там происходит. Я просто хотел выспаться, чтобы быть в форме на собеседовании. Теперь-то я понимаю, что это не имело ровно никакого значения. Без четверти десять мы увидели, что по лестнице спускается полицейский. Мы открыли ему дверь и он спросил, проживает ли здесь Тони Маларки. Мы из принципа хотели сказать, что нет, но тут из темного коридора раздался крик Тони, который требовал чашку чаю. Полицейский спросил, не это ли Маларки? Тони подошел к двери, и полицейский спросил его, знал ли он человека по имени Перси Клоклан? Тони ответил, что немного знал. Тогда полицейский сказал, что у него есть письмо, адресованное ему, которое какие-то люди нашли на Портсмутском пляже. Он объяснил, что письмо нашли в бутылке из-под виски, которую волны выбросили на берег. Полицейский полез в нагрудный карман — мы все наблюдали из-за двери, — достал скомканный лист бумаги и отдал его Тони. Мне показалось, что Тони несколько побледнел. Затем полицейский спросил, что ему об этом известно, и Тони ответил, что ему ничего об этом неизвестно, кроме того, что Клоклан уехал в Англию неделю тому назад, и больше о нем никто ничего не слышал. Полицейский поинтересовался, не был ли тот перед отъездом в подавленном настроении, и Тони ответил, что ничего такого не заметил, потому что тот, как всегда, был под мухой, на что полицейский ответил, что он просто проверяет факты и что если он узнает что-нибудь новое, то сообщит об этом Тони. Тони зашел обратно в квартиру и сказал, ну и подонок этот Клоклан, он выбросился с корабля, перевозившего почту, но если он думает, что я буду тратить время на то, чтобы получить его останки, то он просто ненормальный.
— Да заступится за нас всех Блаженный Оливер!
— На Тони все это не произвело никакого впечатления, но я чувствовал себя ужасно. А Тони продолжал твердить, что если Клоклан хотел покончить жизнь самоубийством, то почему это он ударился в сентиментальность и написал записку? В записке говорилось, что он сыт всем по горло и больше не может терпеть и просто хочет передать привет Терри и детям. Я расстроился не на шутку. Тони стоял с чашкой чая в руке и все доказывал, что, насколько он знал Клоклана, тот никогда бы не выпрыгнул с корабля, пока тот не пришел бы в Ливерпуль, чтобы не продешевить и выжать из заплаченных денег все, что только можно. Клянусь Богом, настроение у меня было омерзительное. Вот почему я потерпел столь оглушительный провал у леди Эспер. Я размышлял о том, что если уж такой весельчак, как Клоклан, покончил с собой, то на что тогда могу надеяться я?
— А что это за история с депортацией?
— Я поехал на автобусе в Раундвуд. Подождал возле бара. Меня нашли и отвезли на собеседование. Не знаю, что со мной произошло. Еще несколько дней назад я был просто одержим мечтами о столах с цинковым покрытием, сковородках, кастрюлях, буфетчицах. И вдруг — бах — и конец мечтам. Я превратился просто в комок нервов. Мне мерещился Клоклан, болтающийся на волнах в Ирландском море. И вот все кончено. Как только на автобусе я добрался до порта, я направился прямо в консульство. Зашел и попросил, чтобы меня депортировали. Вице-консул оказался славным парнем. Он позвонил куда-то, нашел этот корабль, и все уладил. И вот я уже на пути в Штаты. Сломленный жизнью, конченый человек. Маларки думает, что это прекрасно, но для меня возвращение домой — хуже смерти.
— Господи, бедный Перси. Я любил его.
— Ох, ох.
— Кеннет, чтобы эти ужасные новости не подкосили нас, не мешало бы чем-нибудь подкрепиться.