— Дюжину самых лучших, пожалуйста.
Полагаю, дела в этом магазине идут неплохо, в нем стеклянные витрины и чистые ногти у продавцов.
Себастьян быстро зашагал по улице Джеэри, два раза резко свернул налево и оказался в своем тупике.
Подошел к забору. Пошарил по зеленой калитке, нащупывая засов. А что соседи? В доме горит свет. Что они выделывают со своими телами? Поджаривают их перед догорающими каминами. Завтра я уезжаю. О’Кифи уже в открытом море. О мисс Фрост, я вижу свет сквозь занавеску. Это плохо для конспирации, но для последнего дня сойдет и так. Остались считанные часы. Я иду в дом, чтобы держать тебя за руку и провести с тобой нашу последнюю ночь. Я хотел бы взять тебя с собой, но не могу. Да и захочешь ли ты подставить плечо, чтобы крутить огромный жернов? Я покажу тебе, как это делается. Ты была добра со мной, как никто другой, и утешала меня, когда я страдал от одиночества, от которого я сошел бы с ума, если бы не твое тело, груди и нежная улыбка. Ты спасла меня. И только мне известный запах твоих подмышек, напоминающий запах медведей в зимней берлоге. Я терся носом о короткие волосы.
Он обошел дом. Посмотрел на лавровые деревья.
Кругом темно. Включу-ка здесь свет. Мисс Фрост поддерживает на кухне идеальную чистоту. Вхожу в ее комнату.
— Пожалуйста, не вставайте, Лилли, предоставьте это мне.
— Нет уж, позвольте мне. Вы устали. Мне не составит никакого труда, мистер Дэнджерфилд.
— В эту последнюю ночь, Лилли, называйте меня Себастьян.
— Не могу, просто не могу. Не заставляйте меня. Садитесь. Я все приготовлю. У вас впереди такое длинное путешествие.
— Очень мило с вашей стороны, Лилли. Можно я посмотрю, что вы читаете?
— Один из этих глупых романов.
— Я ужасно промерз, Лилли, так что даже нос заложило. Я бы хотел попросить разрешения забраться в вашу хорошенькую, тепленькую постельку.
— Но мы и в самом деле не должны больше…
— Только до того момента, когда я начну заглатывать яичницу с ветчиной.
— Вы употребляете ужасные выражения, мистер Дэнджерфилд.
— Все дело в том, что у вас есть грелка, я просто мечтаю до нее добраться.
Она ушла, а он остался сидеть на стуле. А затем он разделся. Туфли аккуратно поставил возле постели. На улице ветер. Продолжаю убеждать себя в том, что ветры бывают умеренные, влажные и теплые. Провожу жизнь, согнувшись над метеорологической картой. Погощу-ка в уютной постельке Лилли. Красивое имя. Что меня заставило? Назову ее белоснежной и чистой. Девственницей. Белоснежкой. А я забираюсь под одеяло глубоко — глубоко, чтобы добраться до грелки, прильнуть к ней, зажать между ногами и ждать ее. Когда я окажусь в Лондоне, то, вероятно, вступлю в «Тринити Дайнинг Клаб». Я прочитал умиротворяющее объявление о том, что «Дайнинг Клаб» создан для того, чтобы способствовать общению выпускников Тринити-Колледжа, а также для поддержания дружеских отношений и для ознакомления выпускников с жизнью Университета. Я неустанно повторяю себе, что я один из вас, потому что я никогда не терял надежды. Она давала мне силы сносить лишения. И я буду приходить по вечерам и усаживаться рядом с вами. Буду вести себя сдержанно и только слушать. То, что мне интересно. Я надеюсь, будет идти дождь. И, выходя из своего экипажа, я буду вдыхать густой туман. Носить буду галстук Тринити-Колледжа. Какой симпатичный галстук! Самый лучший. Вы тоже из Тринити? О да. А вы? Да. Выпускник сорок восьмого года или сорок шестого, в общем-то, выпускник любого года, который вам взбредет в голову. Как у вас дела? Я — Дэнджерфилд. Отлично. Точнее, ужасно. И будут ли там люстры? Цыплята? Спаржа? Огонь в камине? И будет ли это мне по душе? Дай-то Бог.
Лилли приносит чай. На тарелке длинные полоски ветчины и два лоснящихся яичных желтка. И хлеб с маслом. Салатовые салфетки. Она ставит подносик.
— Лилли?
— Осторожно, я из-за вас пролью.
— Только один разок. В губки.
— Вы обожжетесь, если я его уроню.