Игрушек на тумбочке возле моей кровати становилось все больше. Я улыбалась. Меня поздравили абсолютно все… даже профессор Брольш. Только его глаза меня не жалели. Он разговаривал со мной, как со взрослым человеком, открыто говорил правду в глаза, описывал реальную картину и ситуацию и за пару дней научил меня разбираться в показателях собственного здоровья не хуже любого врача. Он считал, что я должна знать все, что со мной происходит… и правильно делал… это заставило меня о многом подумать и кое-что переоценить. Он зашел ко мне в реанимацию… высокий… седой… в белоснежном халате… пожал мне руку… нежно поцеловал… и извинился, что «не успел купить мне подарок». Удивительно… этот человек каждый день проводил сложнейшие в мире операции и при этом считал, что я могу обидеться на него из-за отсутствия подарка в его руках. Я улыбнулась и сказала:
– Профессор Брольш… я предоставляю вам шанс сделать мне лучший подарок в жизни… после дня рождения. И спасибо, что пошли навстречу и не стали резать меня именно сегодня. Это было важно для меня.
– Не за что. Я не подведу тебя. – Впервые я увидела, как он улыбается.
Этот человек действовал на меня магически. Он вселял в меня надежду и уверенность, но при этом жестко говорил правду в глаза. Несколько дней назад у меня резко улучшились анализы печени и повысились тромбоциты… и он сообщил, что возможно, операции не будет. Шансы были пятьдесят на пятьдесят. На следующее утро на меня снова надели кислородную маску, но мне не хотелось верить, что процентное соотношение изменилось. Профессор Брольш зашел ко мне и сказал: «Только операция». Я спросила его о шансах. Он ответил: «100 % операция». Я разревелась. А он просто посмотрел на меня и сказал: «Это твой единственный шанс, и не плачь, а радуйся, что он есть». Вообще, у нас с ним были странные диалоги… но честные по отношению друг к другу.
Днем ко мне в очередной раз пришла мама… на этот раз не одна. С ней была Мара. До этого я видела Мару пару раз, но уже безумно любила эту потрясающую женщину. Три дня назад она приехала вместе со своим мужем Мареком… Он дважды прошел через то, что предстояло мне… Он был для меня примером жизни «после», если до «после» дойдет.
Мара подарила мне красивую коробочку: в ней находилась серебряная ладошка и баночка меда. Но самым лучшим подарком для меня стал огромный йогуртовый торт… Его занесли со свечами ко мне в реанимацию… Я потеряла дар речи. Свечи, правда, зажечь не разрешили из-за аппаратуры… но это был мой любимый торт. Не потому, что для меня он был самым вкусным на планете… а потому, что такие торты привозил мне Он… Гена задаривал меня сладостями, и с детства в моем лексиконе было четко сформировавшееся выражение: «любимый Геночкин торт». Мне разрешили съесть огромный кусок, потому что уже было неважно, что есть, а что пить. Это было СЧАСТЬЕ. И я загадала желание.
Вечер был менее праздничным… Я осталась одна наедине с метелью, которая кружила в моей голове… Это было похоже на мазохизм. Мое уставшее больное воображение вырисовывало всевозможные варианты моей «перспективы»… и мне хотелось отвлечься и с кем-то поговорить. Но когда я начинала с кем-то говорить, мне хотелось снова остаться в обществе «больной девочки». Ко мне в реанимацию зашел последний посетитель… Этот человек постоянно дежурил в ночную смену и всеми силами меня развлекал: менял капельницы, трубки, катетеры… Он подарил мне маленького резинового байкера, потому что обожал мотоциклы и знал, что я испытывала к ним определенную привязанность… Он просто сидел возле моей кровати и не хотел меня оставлять. Видимо, догадывался, о чем я думаю, когда остаюсь одна. Я снова думала о Гене… и вспомнила песню, которая с Ним ассоциировалась. В голову пришла одна мысль: