Пуреськин налил в стакан воды, и пока пил, было слышно, как тяжело вздыхает редактор газеты.
— Теперь о критике, — продолжал Пуреськин. — Есть партийная, принципиальная критика, а есть критиканство, есть травля людей. Я считаю, что поступок Ландышевой — это настоящая партийная критика. А заметка в газете — месть за эту критику, в чем не сумел или не захотел разобраться Шазинов, что еще хуже. Вот его докладная, в которой я теперь не верю ни одному слову. А вот второй документ — письмо коммунистов колхоза «Победа», выступление Радичевой вы слышали. Кому верить? Не верить колхозным коммунистам, не верить Ландышевой, не верить секретарю парткома Радичевой, а верить одному Шазинову?.. Черников оклеветал человека, а наш редактор, не проверив факты, опубликовал заведомую ложь. Оболгали комсомолку за то, что не остановила пять комбайнов в разгар уборки, чтобы комбайнеры пошли слушать концерт! Теперь я спрошу вас: в разгар боя вы остановили бы пять танков, чтобы их экипажи пошли на концерт? Если бы даже этих танкистов ждали самые большие звезды искусства? Уверяю вас — сравнение подходящее!..
Пуреськин сел, суховато закончил:
— Есть предложение: вопрос о Шазинове и редакторе газеты рассмотреть на закрытом заседании бюро.
Глава шестая
1
Осень в нынешнем году богата всем — и хлебами, и душевным настроением людей, и свадьбами. Гул летних колхозных забот, беспрестанный грохот и треск машин оборвались где-то на краю дальних загонов. Поля опустели, — они отдыхают, набираются сил, — чернеет зябь, зеленеют озимые.
Дни хотя и стали короче, однако лето не торопилось полностью уступать осени, ревниво хранило свои чуть поблекшие краски. Не совсем утратило свое тепло и солнце; правда, вечера и утренники выдавались холодными, но все равно к обеду разогревало. По полям и весям плыла паутина, невесомыми серебряными нитями повисая на ветках, на проводах, протянутых вдоль и поперек села. Выпали и первые заморозки: на огородах пожухла, пожелтела огуречная ботва, обнажились, словно раскаленные камни, тыквы. И лишь кочаны капусты еще больше заядренели, белея, как кучки снега, по низинам огородов вдоль извилистой Сэняжки.
Раньше всех к ногам своим сбросили летние наряды вишенье, яблони и смородина. Березки, липы накинули на себя золотистые платки, словно молодицы собрались на гулянку. А в лесной чаще со звоном летит крупный желтый снег…
В такие погожие осенние дни то на одном, то на другом конце села вырываются из широко открытых окон переборы баяна, за ним взмывают, выплескиваются веселые голоса девушек, молодух, к ним, чуть погодя, присоединяются мужские басы: в селе, как костры, зажигаются свадьбы.
Такое же веселье закипает сегодня и в квартире Веры Петровны и Михаила Назимкина, которую только-только получили они в доме молодых специалистов колхоза.
Весть о свадьбе по селу растеклась сразу и вызвала общее одобрение: давно бы им жить под одной крышей!
Поздравить новую семью и пожелать счастья пришли самые близкие друзья-товарищи, заполнившие обе просторные комнаты и, за-ради любопытства, поминутно заглядывающие в отделанную белым кафелем кухню — Мишина работа!
Задерживал праздничное застолье Потап Сидорович. Молодые сидели уже в красном углу — она в белом платье, он — в черном костюме, справа от жениха стоял свободный, незанятый стул — очень уж хотелось уважить председателя, — а его все не было.
Появился Сурайкин, как говорится, к первой рюмке, сумрачный, хотя и в парадном темном костюме; поздравил молодых, чокнулся с ними и, не присаживаясь, ушел, объяснив, что к непогоде, наверно, неможется, ломит кости. Замечали сэняжцы, что председатель у них стал как маятник от часов: то в одну сторону качнет — ясное солнышко, то в другую — опять тучами застит. От прежних повадок не отстал — к новым не привык.
Признаться, никто особо и не пожалел, что Сурайкин ушел. Молодежь даже похвалила его; ну и слава богу, что догадался, иначе и вино бы прокисло от одного его угрюмого взгляда. Поля, сестра Тани, провожая Сурайкина до дверей, озорно перекрестила Потапа Сидоровича в спину. Все, кто видел, прыснули.