Еще сильнее, наверно, подействовала песня на певунью — на Зину: под конец, зажав ладонями побледневшее лицо, ничего не видя, она выскочила из-за стола, метнулась в прихожую. Никто и опомниться не успел, как она, подхватив с вешалки плащ, выскочила на улицу, исчезла в темноте.
— Чего это она? — тихонько спросил Михаил Веру Петровну.
— Ну как что? Сама себе душеньку растравила, — так же тихонько ответила Вера Петровна. По ее милому разрумянившемуся лицу прошла тень, и снова оно засияло, залучилось улыбкой: слишком счастлива она была сегодня.
— Горько, горько! — в который уже раз потребовали гости, умело снимая минутную заминку. Михаил и Вера, все еще стесняясь, поднялись…
Выбежав вслед за Зиной и понимая, что искать ее сейчас не следует, Таня вернулась. Но не вернулось прежнее приподнятое настроение: и за подружку переживала, и самой что-то взгрустнулось, домой, видно, пора. Она поцеловала Веру Петровну, пожала руку Мише и ушла, не дожидаясь сестру Полю. Пусть еще повеселится, не больно много у нее сердечных радостей…
Мать уже спала.
Переодевшись в домашнее, Таня прошлась по комнате и, помедлив, положила на стол бумагу и ручку — написать письмо Феде. Желание это возникло у нее еще на свадьбе, когда они с Зиной пели; странно, что сейчас оно исчезло. Таня испытала какую-то непонятную, непривычную для себя слабость, опустошенность, ничего ей не хотелось. Отчего такое, что с ней происходит? Конечно, и Зину жалко, и Дарья Семеновна со своими нотациями не ко времени и не к месту навязалась. Загадывать так задолго наперед трудно, но в дом Феди она ни за что не войдет: или здесь, с матерью и с Полей жить станут, или квартиру дадут, как вон у Веры Петровны с Михаилом…
Вздохнув, пересиливая себя, Таня принялась за письмо. Писала и чувствовала, что получается оно сухое, без сердечного тепла: почти все о свадьбе Михаила и Веры и почти ничего о себе. Перечитала, хотела уже разорвать и выбросить, передумала и вложила в конверт: каким уж написалось, таким пусть и будет.
Выключив свет, все с тем же непонятным ощущением какой-то душевной расслабленности и опустошенности Таня подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу, загляделась в темную ночь, подсвеченную редкими сельскими фонарями. Показалось, что прошел Коля Петляйкин, Таня невольно улыбнулась. Обычно он никогда не выпивает, да и работа у него такая, а сегодня немножко захмелел, и оттого осмелел: распоряжался на свадьбе, уговаривал петь, объявлял, благодарил — прямо тамада!
А Коля Петляйкин оказался возле Таниного дома не случайно: тянуло его сюда как магнитом. Да еще нынче, когда он действительно подвыпил и расхрабрился так, что сам себя не узнавал. Со свадьбы он ушел почти сразу после Тани. Он видел, как в доме у них загорелся свет, и, прячась за столбом, долго смотрел на освещенное, задернутое шторой окно. На что он надеялся, он и сам не мог себе ответить. Как говорят на селе, встревать третьим между Таней и Федором Килейкиным он не имел права, как не имел и мужества отказаться, хотя бы в мыслях, от своей первой и единственной любви. Вот и маялся тут, напротив ее окна, прячась от людей и от нее тоже. А вдруг она возьмет да выйдет подышать свежим воздухом да спросит, зачем он тут ходит? Сейчас бы, пожалуй, он отважился сказать!
Свет в окне напротив погас и почти тут же вспыхнул!
«Не спит, — догадался Коля, сердце у него от решимости забухало. — Э, сейчас постучу и позову выйти!»
Не успел он ни постучать, ни позвать.
Тихонько напевая, к дому подходила Танина сестра Полина, Коля вобрал голову в плечи, заторопился прочь!..
…Полина разделась в прихожей, вошла в горницу.
Таня сидела на диване с нераскрытой книгой на коленях, засмеялась:
— Ты чего же гостя не позвала?
— Какого гостя? — удивилась Таня, непроизвольно поглядев на дверь.
— Как какого? Колю Петляйкина.
— Откуда он взялся?
— Йи-а, как откуда? Против наших окошек топтался! — Поля объяснила: — Я его еще издали заметила.