Схватка с мародерами оставила след: канистра с топливом была потеряна, и Камаз теперь двигался на последних литрах. Напряжение между командой росло, как трещина в ржавом металле, но никто не говорил об этом вслух. Они были слишком измотаны, чтобы спорить, и слишком упрямы, чтобы сдаться.
— Сколько еще топлива? — спросил Рифт, его голос был хриплым, но спокойным. Он не смотрел на Болта, его взгляд был прикован к горизонту, где дрожащий воздух создавал странные тени.
Болт фыркнул, бросив взгляд на приборную панель.
— Час. Может, два, если не будем гнать. Если не найдем что-то скоро, будем толкать эту махину пешком. И я не шучу, герой.
Рифт хмыкнул, его губы тронула горькая усмешка.
— Толкать? Ты первый загнешься, Медведь. Лучше молись, чтобы твой зверь не подвел.
— Назови меня Медведем еще раз, и твоя железная лапа станет частью моего следующего костра, — огрызнулся Болт, но в его голосе не было злобы, только усталость.
Лана вдруг выпрямилась, ее рука легла на край окна, а глаза расширились.
— Смотрите, — сказала она тихо, указывая вперед.
— Там… что-то есть.
Команда повернулась к горизонту, и их дыхание замерло. Вдали, где пустошь должна была быть бесконечной, дрожал мираж — но не просто игра света. Это был город. Высокие башни, сияющие стеклом, поднимались к небу, их контуры переливались, как вода под солнцем. Улицы, полные света, казались живыми: тени людей двигались, машины гудели, а над всем этим плыли облака, чистые и белые, каких не видели годами. Это был оазис, невозможный в этом ржавом аду, и его красота резала сердце, как нож.
Кронберг ахнул, его датапад чуть не выпал из рук.
— Это… невозможно, — пробормотал он, поправляя очки.
— Атмосферная аномалия? Или… технология? Зараза могла создать проекцию, чтобы…
— Заткнись, Профессор, — оборвал его Болт, но его голос дрожал. Он замедлил Камаз, его механический глаз жужжал, пытаясь сфокусироваться на мираж.
— Это… это как дом. Как раньше.
Рифт молчал, его механическая рука сжала жетон на шее так сильно, что металл впился в кожу. Его глаза, обычно холодные, теперь горели чем-то, что он не хотел называть. Надежда? Тоска? Он видел этот город — или что-то похожее — в своих снах, в воспоминаниях о мире, который был до заразы. Его сестра, смеющаяся на улице. Друзья, чьи лица давно стерлись. Он стиснул зубы, загоняя эти мысли глубже.
Лана, прижавшись к окну, шептала слова старой песни, той самой, что пела в театре. Ее голос был едва слышен, но он дрожал от эмоций.
— Это ложь, — сказала она наконец, ее зеленые глаза блестели от слез, которые она не дала пролиться.
— Но как красиво… Как будто мир помнит, кем он был.
Кронберг кашлянул, его пальцы забегали по датападу.
— Я… я фиксирую сигналы. Электромагнитные. Это не просто мираж. Это… проекция. Возможно, зараза использует старые спутники или… — он замялся, его голос стал тише.
— Или это ловушка.
Болт ударил по рулю, его лицо исказилось от гнева.
— Ловушка? Да плевать! Я хочу верить, что там что-то есть! Хоть раз, черт возьми, дайте мне поверить!
Рифт повернулся к нему, его голос был холодным, но в нем чувствовалась боль.
— Это не вера, Болт. Это обман. Ты знаешь, что там ничего нет. Мы все знаем.
Лана отвернулась от окна, ее пальцы сжали алый шарф, будто он мог удержать ее в реальности.
— Но мы все равно смотрим, — сказала она тихо.
— Потому что хотим. Потому что устали.
Камаз медленно двинулся вперед, и с каждым метром мираж становился четче, но его края начали расплываться. Башни дрожали, как отражение в луже, их стекла трескались, обнажая ржавый металл. Улицы пустели, тени людей растворялись, а облака превращались в бурю ядовитых всполохов. Вскоре город исчез, и перед командой снова была пустошь — серая, мертвая, с одинокой ржавой вышкой, торчащей из земли, как надгробие. На вышке мигала слабая лампа, испуская сигнал, который, вероятно, и создал иллюзию.