Мина взревела, её свет ослепил, а Страж дернулся, как от удара током. Зеленые искры побежали по его броне, и он завыл — низкий, полный боли звук. Энергия хлынула через провод, и реальность начала трещать: стены кратера расплывались, как мираж, а голос Миража прорвался сквозь хаос.
— Держите… связь… — выдохнул он, его слова дрожали в воздухе.
Лана пошатнулась, её лицо исказилось, но она не выпустила провод.
— Мираж, держись! — крикнула она, голос дрожал.
— Мы тебя не бросим!
Рифт вонзил обломок металла в ядро Стража, закрепляя провод. Его рука задымилась, металл раскалился, но он не отступил. Его взгляд встретился с глазами Ланы, и в них мелькнула надежда.
— Мы почти закончили, — сказал он, голос низкий, но твердый.
— Кронберг, давай!
Профессор вбил команды в датапад, оставляя кровавые следы на экране. Мина вспыхнула, и волна энергии ударила, отбросив всех назад. Рифт врезался в стену, Лана упала на колени, а Болт рухнул, выронив дробовик. Страж задрожал и затих, его огоньки погасли, а корпус начал рассыпаться в пепел.
Свет мины стал мягче, но гул не исчез. Реальность трескалась, и из разломов проступали образы: горящие города, кричащие лица, и глаза Миража, светящиеся, как звезды.
— Связь… установлена, — прохрипел Кронберг, падая на колени.
— Но… что мы подключили?
Рифт поднялся, грудь тяжело вздымалась. Он коснулся мины живой рукой — горячей, живой — и услышал шепот Миража: «Это только начало».
Лана встала рядом, её нож дрожал в руке, а Болт ухмыльнулся, несмотря на кровь, текущую изо рта.
— Черт, если это начало, я хочу назад свои деньги, — пробормотал он.
Кронберг поднялся, глаза горели лихорадкой. Он повернулся к команде, голос хриплый, но решительный.
— Пора, — сказал он.
— Мираж готов. Активируем протокол.
Рифт кивнул, сжимая жетон на шее, взгляд прикован к мине. Он чувствовал её энергию, слышал шепот Миража, просящего завершить начатое.
— Делай, Профессор, — сказал он, в голосе скорбь.
— Мы не можем ждать.
Кронберг ввел команды, и мина загудела громче, её свет стал нестерпимым. Луч энергии вырвался в небо, и кратер содрогнулся. Земля треснула, и свет хлынул из трещин, заливая всё.
Энергия хлынула волной, сметая всё. Останки Стража распались в пыль, стены кратера рухнули в пропасть. Команда бросилась в укрытие, но волна настигла их. Рифт прижал Лану к себе, закрывая её механической рукой, а Болт укрылся за обломком, сжимая монтировку.
Свет ослеплял, звук оглушал, как рев двигателей. Реальность трещала, и через разломы проступали видения: города из пепла, люди без заразы, и тень Миража, растворяющаяся в свете.
В ядре мины фигура Миража распадалась. Его тело из плоти и проводов светилось, но тускнело. Глаза, горящие, как фонари, смотрели на команду с болью и покоем.
— Спасибо, — прошептал он, голос еле слышен.
— Вы… свободны.
Он исчез, растворившись в энергии, и свет достиг пика, ослепляя всех. Взрыв был мощным, но беззвучным, как затаивший дыхание мир.
Когда свет погас, кратер опустел. Мина исчезла, оставив выжженный круг. Команда лежала на земле, израненная. Рифт поднялся, его рука искрила, грудь вздымалась. Он нашел взглядом Лану, Болта, Кронберга.
Лана встала, бледная, в слезах. Она посмотрела туда, где была мина.
— Он ушел, — прошептала она, голос хриплый.
— Мираж спас нас.
Болт сплюнул кровь, в глазах мелькнуло уважение.
— Черт возьми, — буркнул он.
— Он был героем.
Кронберг сжимал черный датапад, улыбаясь, как безумец.
— Мы сделали это, — сказал он, дрожа.
— Зараза отступила. Мир… может исцелиться.
Рифт сжал его плечо.
— Не радуйся рано, старик, — сказал он устало, но с надеждой.
— Мираж дал нам шанс. Мы не подведем.
Пустошь менялась. Зараженные растения затихли, провода обвисли. Небо прояснилось, луч солнца осветил команду. Они стояли на краю нового мира, израненные, но живые, и их путь только начинался.
Рифт посмотрел на горизонт, сжимая жетон.
— Пора идти, — сказал он твердо.
— Мы не закончили.
Команда кивнула и двинулась прочь, оставляя пепел и надежду. Мир был очищен огнем, но его судьба зависела от них.
Пепел падал мягко, как первый снег в давно забытую зиму, укрывая землю серым покрывалом. Кратер, ещё недавно гудевший от взрывов и криков, теперь зиял пустотой — выжженная язва на теле истерзанного мира. Воздух, пропитанный едким запахом ржавчины и смерти, стал чуть легче, но в каждом вдохе всё ещё чувствовалась горечь — не только от пыли, но и от утрат. Небо над головой раскрылось, словно занавес после долгой драмы: рваные тучи разошлись, и бледный рассвет, холодный и чужой, пролил свой свет на ржавую пустошь. Растения-заразители, чьи проводящие стебли недавно извивались, как живые, теперь лежали безвольными кучами, их ядовитое свечение угасло, а провода рассыпались в прах. Но этот мир не исцелился — он лишь затаил дыхание, и его шрамы были слишком глубокими, чтобы затянуться за одну ночь.