Обнаружив точку отсчёта, следовало искать ребёнка. Я огляделся и понял, что место выбрано грамотно. Помимо вони от прокисшей воды внятно тянуло запахами очень острой пищи, пронизывали это безобразие резкие ноты красок, редко мытых тел, и тёк откуда-то душок отжившей свой век, но активно используемой канализации, придавая здешнему букету пряную достоверность.
Я невольно рассмеялся: найти здесь кого-то представлялось той ещё задачей. Не знаю уж, как решал её Долиш, но теперь я обязан был его опередить.
Вот будь я восьмилетней девочкой, куда бы отправился искать лёжку? Да, безусловно, остался здесь. В респектабельной части города лишнего ребёнка запросто отловят и засунут в приют, в самых бедных посёлках на краю за болотом пристроят заниматься проституцией, зато в этом смешении творческих натур и тех, кто сшибает с них деньги, даже ребёнок вполне мог укрываться несколько дней, а то и дольше. Позировать за еду, например. Настоящие натурщики дороги, а рисовать с голограмм поборники высокого искусства зачастую брезгуют.
Я, не медля более, принялся бродить по посёлку на горе.
Солнце то пряталось за облака, то сияло во всю силу, так что мне приходилось маневрировать, чтобы вовремя укрыться в тени, но в целом я справлялся. Чтобы узнать что-то у художника, надо его разозлить, потому я останавливался возле мольбертов и делал критические замечания, жалея только о давно забытых уроках по искусству в дорогой частной школе, куда упекли меня родители, когда я был юн и неспособен ещё оказать действенное сопротивление. Разбирайся я хоть немного в мазне местных гениев, реплики мои задевали бы их возвышенные натуры гораздо существеннее.
Впрочем, я и так справлялся. Меня энергично посылали, но я не уходил. Сердитый человек скажет много больше чем спокойный, не всегда конечно именно то, что хочешь услышать, но информация сквозь брань просачивалась вполне внятная. Эти чудаки, что портят холсты по старинке, когда есть нормальные светоидные картины, образуют нечто вроде братства и, если приставать к пейзажистам с просьбой нарисовать детишек в интерьере, рано или поздно пошлют по нужному адресу.
Так я болтался по территории, начиная уже тревожиться, потому что солнце неуклонно стремилось к горизонту, а дети вроде как по ночам недоступны для общения, поскольку спят в своих детских кроватках, когда девочка вышла на меня сама.
Она подкараулила в узком переулке. Разглядев насторожённо взирающее на меня существо, я невольно усмехнулся. Отпрыск ничем не напоминал свою изящную тонкую в кости мать, весь пошёл в крепыша отца. Чумазый, лохматый в мальчишечьих штанах и безразмерной куртке.
Человек, пожалуй, и не разобрался бы в поле ребёнка, но вампиров не обманешь ни одеждой, ни нарочитой грязью, ни даже запахом масляных красок, которым разило от тряпок. Девочка была напряжена как струнка, готова сорваться и бежать. Рассмотрев пути отхода, я не мог их не одобрить: улочка заканчивалась тупиком, и только маленький человечек мог проскочить в проём для стока воды, сейчас по жаркому времени вполне сухой. Кроме того, из оконец, нависших над мостовой постоянно выглядывали обитатели, чтобы обменяться новостями и мнениями. Хорошее место: и уединённо, и людно.
— Здравствуй! — сказал я осторожно.
Боялся спугнуть и в то же время понимал, что интуиция малышки — сейчас главный союзник. Когда отзвуки настойчивых поисков докатились до приюта беглянки она ведь рискнула на меня посмотреть. Понимала, что не только враги придут за ней, но и родители, если живы, постараются выйти на связь.
— Вы, дяденька, хотите портрет чтобы вам нарисовали? Мой отчим — хороший художник, детишки ваши как живые получатся.
— Меня зовут Джерри, а ты очень похожа на своего папу Бориса, маленькая лгунья.
— Я сирота, — ответил ребёнок, не моргнув глазом.
Мордашка наивная, а вот взгляд совершенно взрослый, впрочем, такое случается у детей, рано хлебнувших лиха.
— Если хочешь, мы можем придерживаться этой точки зрения, — ответил я.
Следовало узнать у родителей имя ребёнка, но такого рода информация сама по себе доверия не прибавляет, потому я просто достал телефон и набрал номер того коммуникатора, что оставил дома. Ответил Борис, его лицо на экране выглядело встревоженным.
— Жену позови! — попросил я.
— Что-то случилось?
Люди мастера задавать ненужные вопросы. Я молча ждал и когда физиономию моей собственности сменила миловидная мордашка Грейс, предложил ей минуточку повременить, а потом положил гаджет на вытертые плитки мостовой и толкнул в сторону девочки. Она тревожно покосилась на коммуникатор, подозревая, наверное, ловушку, потому я отвернулся и отошёл на несколько шагов, чтобы дать возможность родственникам обстоятельно пообщаться.
Я не прислушивался к разговору, но, разумеется всё уловил, и меня удивила решимость с какой Грейс посоветовала дочке держаться дяди Джеральда и доверять ему. Странно, она ведь едва знала меня, или супруг не успел поведать как я пил его кровь, не спрашивая на то разрешения? Впрочем, мне-то что было расстраиваться, если события развиваются как надо.
С детьми я не особо привык общаться, мало имел с ними дела. На захваченных кораблях иногда попадались семьи или подростки, но сидели вместе со всеми в трюме и хлопот не доставляли, только раз у нас на борту появился мальчишка, который сумел покорить мою команду. Вампиры его просто обожали, позволили сопровождать на вахты, объясняли устройство узлов и пушек. Я не возражал. Шпиона в ребёнке заподозрить было трудно, да и не подпускали его к действительно секретным вещам.
Как-то он и ко мне на мостик забрёл. Этакий сгусток любознательности лет десяти. Я помнил восторженный взгляд, жадный интерес к серьёзным мужским вещам. Мои навигационные стены поразили его воображение куда больше чем рождественская ёлка, ну я так предполагаю. Он всё хотел знать, хотя и оробел поначалу перед грозным капитаном вампирского корабля. Не скажу, что его восхищение мне совсем не польстило, ещё как! Я нравился женщинам, мужчины меня уважали, но в истовом поклонении этого юного существа присутствовало что-то неотразимое. Помнится, мы неплохо ладили. Насколько я знаю, пацан никого не выдал, когда попал к своим, всё повторял, что пираты носили маски и без них перед пленниками не появлялись. Мой боцман Бэри им гордился, хотя и не говорил этого вслух.
Разговор двух женщин завершился, и я вновь сделал благопристойный разворот. Во взгляде девочки восторгом не поблёскивало. Не считая теперь нужным притворяться неразумным дитём, она смотрела жёстко, по-взрослому, почти цинично. Мне и это пришлось по душе. Самые прочные отношения — деловые и взаимовыгодные.
— Я доставлю тебя к родителям, — сказал сухо.
— Идёт. Мне кажется, я могу тебе доверять.
Вот мелкая пакостница! Надо от моих ребят её держать подальше, а то прощай нормальное воспитание.
— Шагай со мной, но не рядом, не хватало нарваться на блюстителей нравственности, пройдёмся слегка, а потом вызовем такси.
— Никого же ничего не колышет.
— А грустно.
— Ты, вампир, говоришь странные вещи.
Нет нужды объяснять, что я уже почувствовал всеми фибрами души, как интересно будет общаться с этим ребёнком! Я с тоской вспомнил мальчика, который давным-давно состарился и умер. Вот были же нормальные дети, глядящие на взрослых как на икону, а теперь — сплошное безобразие, а не воспитание.
Я промолчал. По ту сторону холма было место, куда владельцы не боялись отправлять машины по вызову, а мне ведь опять требовалась автоматическая, потому мы прошли мимо нескольких студий, старательно огибая вершину с вонючим прудом. Художники уже свернули свою деятельность и закусывали. Кто победнее — у себя в мансарде, кто побогаче — в одном из бесчисленных местных заведений. Их женщины судачили во дворах и провожали нас безразличными взглядами. Точнее на меня поглядывали с интересом, нечасто тут в такой поздний час бродили хорошо одетые туристы, а девочку не замечали совсем, принимая как видно за настойчивую попрошайку, которая не отстанет, пока не выжалит у господина монетку, если не удастся украсть весь кошелёк.