Мы вплыли в ресторан, и официанты превратились в окаменевшие столбы со сверлящими взорами — ведь не каждый день залетает такая странная пара. Я чувствовал на своей спине буравящие рентгены, я слышал мелкие смешки: с кем же пришла эта экстравагантная старушка — божий одуванчик? с единственным сыном? с верным братом? с партнером по бизнесу? Ха-ха! Наивные люди, это же сучонок — любовник, наглый жиголо, срывающий с нее дикую деньгу, герой полового сервиса для старушек! Бедняга! Ведь не так легко слышать каждую ночь, как грохочут ее столетние кости. Как я страдал! И, конечно, не только от смешков за спиной, но и от потенциального риска: ведь наша картинная пара отпечатывалась в любых мозгах — невыносимо для разведчика, всегда жаждущего быть незаметным и серым, как тигр в ночной пустыне. Ищи выход, старлей!
Зато Катрин блистала умом, интересовалась философией, читала Хайдеггера и Сартра, в молодости увлекалась Карлом Марксом. Жизнь прожила в одиночестве, которое чувствуется остро, особенно в чужой стране, отсюда и желание общаться с внимательным, чутким, живо реагировавшим на каждое слово, очаровательным. нет слов, нет слов! Политика ее давно не интересовала, секретность приелась, и желание нормально общаться намного перевешивало обычные (и обоснованные) страхи контакта с русскими. Первый ужин похож на университетское собеседование с абитуриентом, когда важны и анкетные данные, и общее развитие, и особые приметы. Курила Катрин нещадно, причем едкие «Голуаз», я задыхался и попытался укрыться в дыму черчиллианской сигары, к рюмке прикасалась редко («пьет умеренно», это для агентурного дела) — первый ужин проходил радостно, как фейерверк.
«Я впервые здесь в столице встречаю такого интересного человека.» — это, конечно, я, с оскалом белоснежных зубов, элегантный, как десять тысяч роялей, не забывавший (к черту официанта!) наполнять бокал французским шампанским «Мумм». — «Надеюсь, мы будем друзьями, знаете, я не люблю политику, хотя ею и приходится заниматься в посольстве.» — это хитроумный старлей, унюхавший настрой. «Я тоже.» — «Хорошо бы, чтобы наши встречи остались чисто личным делом. Трудно все объяснить, но тут в стране некоторые люди пытаются бросить тень на русских», — это снова я, и это называлось первым элементом конспирации и ложилось в досье в рутинной фразе «Договорились не афишировать контакт».
Успех! успех! ноздри мои раздувались от счастья, как у борзой, идущей по следу. Я проводил даму к «Пежо», поцеловал на прощанье руку, стараясь смотреть мимо морщинистых тонких пальцев, унизанных перстнями и одуряюще пахнувших куревом, через этот ад я прошел мужественно, и на моей физиономии можно было прочитать только блаженство. И действительно, блаженство! что может быть радостней в жизни разведчика, чем появление перспективной разработки, да еще шифровальщицы? Это — как внезапное озарение, как «Я встретил вас, и все былое.» — и мир прекрасен, уходят дурные мысли, не тянет печень, отменно пищеварение, не мешает плоскостопие, в семье наступает благоденствие и согласие, и чета, не ссорясь, в обнимку выписывает шмотки по «Квеллю».
Дело завертелось, — руби канаты сразу, пусть корабль уйдет в густой туман, подальше от чужих глаз: не звонить-не писать-никому-ничего-никогда-вечно!
Следующая встреча снова в ресторане, снова мерзостные взгляды официантов. Тут уже пришлось превратиться в ноющего гурмана-сноба.
— Ах, какая ужасная здесь кухня! Впрочем, и в других ресторанах подают дерьмо. Разве можно сравнить эту стряпню с домашней трапезой? Утка в духовке с яблоками, жареные щечки ягненка, баклажаны по-домашнему. (Ничего из этого готовить я не умел, правда, научился делать паэлью валенсиана, мажорно смешивая поджаренный рис с дарами моря, — героическая симфония, после которой жена неделю, стеная и плюясь, выгребала из кухни грязь.) Как хочется вкусно, по-настоящему поесть, да и поговорить по душам, когда не мешают тупые официанты!
На третьей ресторанной встрече мое тошнотворное нытье наконец-то дошло до Катрин, и она пригласила меня к себе домой, правда, принесла извинения, что терпеть не может готовить. Я в ответ всплеснул руками и посулил поджарить ей даже молочного поросенка с гречневой кашей (интересно, как бы я его нес в мешке?) и заодно почитать по-английски любимого Томаса Стернза Элиота. Дело не в интеллектуальном пижонстве, а в том, что интуиция подсказывала: на квартире придется балансировать на канате без всякой сетки, и поросенком тут не отделаться. На страстное соитие в разведке КГБ требовалась санкция руководства в Москве, да и я себя в роли влюбленного представить не мог даже при всей своей верности партии и правительству. Разве что если надеть на Катрин маску Мэрилин Монро.