Постепенно Катрин привыкла к тому, что и я подобен камню и предан лишь делу мира и человечества, что, впрочем, отнюдь не заморозило наши отношения. Я уже много выведал о деталях ее работы, на информацию она не скупилась. Однако этого было мало, требовались шифры. И тогда, мило улыбаясь, я обратился к ней с просьбою: зачем, мол, отягощать наши дружеские беседы разными вопросами, если гораздо удобнее дать мне ключ к чтению всей шифропереписки посольства? Она как-то очень внимательно на меня взглянула и. согласилась. О, звездный час в жизни гомо сапиенс! Мировой рекорд спортсмена, последний удар кисти по гениальному полотну, финальная точка в романе века, открытие кванта. Вышла, взошла наконец на небо моя звезда, моя судьба!
Комбинация была сложная, ибо никто не мог гарантировать безопасность, мне помогало несколько коллег, крутивших на машине со сложной фотоаппаратурой недалеко от места встречи (кодовая книга требовала перефотографирования). Заброшенный полустанок, торчащий среди темного леса, тусклый свет на грязноватой платформе, каменная скамейка, холодившая спину. Хотелось молиться, чтобы она пришла, чтобы не сорвалось, чтобы улыбнулась и протянула пакет, или сумку, или целый чемодан.
Шум летящего поезда — это она! все точно по времени, быстро забрать шифры — и в машину, там тоже сейчас мандраж: а что, если Катрин провокатор? а что, если готова засада? Как медленно подходил поезд! как тянулось время, один, два, трое вышли, сейчас выйдет она, о, выйди же! (Так идальго заклинал выйти на балкон своих сеньорит.) Трое прошли равнодушно мимо скамейки, я смотрел им в спины, я ненавидел и весь мир, и самого себя. Поезд тронулся и скрылся, стук колес удалялся, спускалась тишина, все кончено, она не приехала, она подвела, наобещала, а потом испугалась, трепло. Мне не везло, проклятая судьба играла со мною, как ветер с мокрым листком, бегущим по платформе, он то прилипал, то отрывался. Катись, катись, зеленый лист, перелетай поля сырые и в горстку охладевшей пыли на полдороге обратись! (Еще сочинял, мудак!) А может, она вынула из сейфа шифры, кто-то заметил, стукнул, ее арестовали? Сейчас допрашивают и уж наверняка расколют. Или уже раскололи, и весь район оцеплен полицией, они наблюдают и вот-вот захлопнут мышеловку. Какая обида, сколько потрачено сил, выброшено кошке под хвост. Что делать? Уходить? А что еще? Следующий поезд — через час. Ребята в машине, конечно, промолчат, однако подумают: слабак. Проигравших не уважают нигде, и правильно делают. Проклятые бабы, все они капризны, ненадежны, непунктуальны.
Я встал и уныло поплелся с перрона в сторону светившихся домов, где курсировала наша машина. «Ты куда? — прямо из кустов. — Ты уже уходишь? Извини, я не успела на поезд, я взяла такси! (Боже, приехать на такси, это же ни в какие рамки!) Ты не волнуйся, я принесла! Я принесла! бери!» (О, счастье!). «Где такси?» — «Прямо рядом!» (Какой ужас! нас увидит шофер!)«Спасибо! — схватил пакет, сердце выскакивало из груди. — Пока! подожди!» Я обнял ее, я целовал, целовал. И вдруг почувствовал, что флюиды нежности забили из меня, как нефть из скважины, они летели в Катрин, она чувствовала это и сияла от счастья, я сам превратился в пульсирующую нежность, я целовал и целовал ее на пустынной платформе. я любил ее, такую нежную и неповторимую.
Затем — в машину, и там началась свистопляска с фотографированием, минут двадцать напряженной работы. Я вернул документы, и мы снова страстно поцеловались.
Она работала много лет, и работала прилежно. Я так и не понял, почему она стала работать с нами, почему пошла на смертельный риск? Я вскоре уехал, передав ее на связь коллеге, я уехал и больше никогда не видел ее.
Но до конца своих дней я буду помнить тот звездный миг на пустынной платформе, биение наших сердец и сладкое счастье триумфа.