Сущий пустяк: совершить вояж в Калугу, где рядом до революции было родовое имение, там родился. Но увы, такого маршрута в Интуристе нет.
И хорошо, подумал Кузнецов, зачем показывать иностранцам затхлую провинцию, если почти каждый месяц взлетают в космос спутники, потрясает Большой театр и функционирует украшенное золотое кольцо?
— Может, в Москву или Ленинград? — бывший враг советской власти не вызывал у Кузнецова никакого интереса.
— Никогда не выносил столиц! Петербург и Москва — губители России! — сказал старик с пафосом. — Хочу перед смертью в родные места.
И вдруг Кузнецов вспомнил патриархальный Елец, наверное, похожий на Калугу, и представил себя старым, почти столетним (ему казалось, что жить он будет долго-долго), тоскующим в Париже по родному Ельцу — о, этот Елец! — и самоуверенного хама, жаждущего от него отвертеться.
И стало стыдно, случается же такое с секретными сотрудниками!
— Хорошо, я попытаюсь что-нибудь сделать для вас, не обещаю, что выйдет, но попытаюсь.
— Спасибо! — старик встал и протянул свою визитную карточку. — Я был бы очень рад, если бы вы согласились отобедать со мной. В русском ресторане, разумеется.
И отобедали.
С балалайкой, расшитыми русскими рубашками, с густым борщом и пельменями и с прочей клюквой.
И старик оказался интересным, читал под борщ Гавриила Державина: «Багряна ветчина, зелены щи с желтком, румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны, что смоль, янтарь — икра, и с голубым пером там щука пестрая — прекрасны», эрудированный старичок, не жмот.
— Вы когда-нибудь здесь бывали? — спросил Константин.
— Впервые. Все-таки это ресторан врагов народа. — и на юмор был способен, не слишком тонкий, но все же.
Старик вздохнул:
— Беда в том, что вы действительно в это верите.
Ну вот, началось! Только еще не хватало копаться в прошлом, ставить под сомнение итоги гражданской войны и вообще. Зачем лишние слова? Надо поехать, посмотреть на достижения и на жизнь рядовых граждан, на метро и троллейбусы, на новостройки, заглянуть в школы и детские сады. Это в Москве, без нее нельзя. Потом — в Калугу.
Говорил заученные фразы, всматриваясь в худющую даму с красной розой на черном платье, она пела со сцены, блеск, а не дама.
Кузнецов славно выпил, размяк, с нежностью заговорил о Париже.
О, Париж!
И вдруг:
— Никогда не любил этот сутенерский город! Кем только я тут не работал! И таксистом, и рыбьим жиром для свиней торговал! И это я, гвардеец, потомок князей Щербицких! Как я ненавижу всех этих подлецов французов! Вместо того чтобы давать нам деньги и оружие, испугались своих вонючих пролетариев и позорно нас бросили на произвол судьбы. А потом? Тихо и мирно признали большевиков. Убийц признали!
— Но ведь Россия за вами не пошла, — возразил Виктор мягко, боясь обидеть.
— Россия поверила демагогии ублюдков. масонам вроде Керенского, Корнилова, Колчака. Кем они были до государева отречения? Дерьмом собачьим! И вообще наш народ — как воск, он покорен, глуп и доверчив, это нация детей!
Столь безжалостное отношение к соплеменникам сначала покоробило, а потом он подумал: прав старик, прав, чего ж обманывать самих себя? Нация разгильдяйская, хотя и добрая: крови проливали поменьше, чем на Западе. Подумаешь, Иван Грозный порешил тысячи четыре, а ведь сколько тысяч гугенотов вырезали лишь в Варфоломеевскую ночь! И вдруг в семнадцатом залились кровью, а потом подчинились сталинскому топору и воле партии.
— У нас в коммунистической партии другое отношение к русскому народу, — заметил Виктор, но Щербицкий лишь махнул рукой: мели, Емеля, твоя неделя. По дороге домой стало стыдно: хамелеон, сволочь, а старик — молодец, рубит правду-матку, кто знает, может, служил вместе в Крыму с дедом-атаманом, отец его частенько вспоминал, хотя о прошлом тоже помалкивал, вспоминал, когда напивался, облачался в черкеску с пустым серебряным патронташем на груди, брал гитару, пел «Вот вспыхнуло утро, румянятся воды, над озером быстрая чайка летит» и, дойдя до места «но выстрел раздался, нет чайки прелестной», неизменно пускал скупую слезу.
Какая была черкеска!
Совсем недавно он купил по случаю такую же, удивил Динку, войдя в полном казацком одеянии, тут же выпил, завел разговор о деде и о дядьке, который, оказывается, попал в каталажку за какие-то политические дела на Кубани, а во время войны загремел в плен и исчез.