— Здравствуйте, Татья-сахиб.
— Здравствуйте, — ответил он мне как незнакомцу и, ни о чем не спрашивая, направился дальше. Потом вернулся и, остановившись против меня, воскликнул: — Видали, что творится? Как было раньше — и что теперь?
Я молча смотрел на него. Он поднял руку с вытянутым указательным пальцем — этим жестом он любил подчеркивать на публичных сборищах важные положения своей речи — и продолжал:
— Тысяча корзин риса сгорела! Тридцать пять мешков пшеницы, сорок мешков сорго, земляные орехи, масличное семя — все сгорело дотла. И даже дом, построенный предками, — семьдесят пять квадратных ярдов! Теперь такой не построишь и за сто тысяч. Все погибло в огне. Один только я остался, нищий, голый факир. Что?
Положив руку на грудь и склонив голову набок, Татья-сахиб вперил в меня пристальный взор. Что же мог я сказать ему в утешение? Похоже, впрочем, что Татья-сахиб и не ожидал от меня ответа: повернувшись, он зашагал прочь. Стоявший рядом со мной юнец, по виду школьник, пояснил:
— Он совершенно разорен. Малость умом тронулся, заговаривается.
Этому юноше в рубашке и шапочке цвета хаки явно не терпелось выложить мне все, что ему было известно о событиях минувшего дня. Услышав, что я появился в деревне уже после этих событий, он тотчас же отвел меня в сторону и во всех подробностях поведал мне о том, как это происходило. Поджигатели пришли из других деревень. По дороге они спалили мою родную деревню. Добравшись до Нандавади, они поначалу остановились за речкой. Ведь перед ними как-никак был центр района. Они побаивались войти в деревню, где находились органы власти и жило много брахманов. Однако самые безрассудные стали обвинять остальных в трусости и подстрекать их к бесчинствам. Порешили на том, что четверо отправятся в деревню, потолкуют со здешними жителями, принадлежащими к низшим кастам, и договорятся с ними о совместных действиях. И вот четверо смутьянов вошли в деревню и встретились со здешними ремесленниками, которые во всем их восторженно поддержали. После этого толпа — человек сто или полтораста, — выжидавшая по ту сторону речки, ринулась в деревню. Тут к ней с энтузиазмом присоединились и многие местные. Они указывали пришлым, в каких домах живут брахманы, и поджигатели принялись за работу. Сперва выбрали несколько домов побольше, окружили их плотным кольцом и потребовали, чтобы хозяева очистили помещение. Затем устремились внутрь домов; в каждой комнате они сваливали в кучу легко воспламеняющиеся предметы, поливали керосином и поджигали. Вскоре дома запылали, а толпа исступленно завопила: «Да здравствует мать-Индия!»
Мамлатдар и районный судья, оба брахманы, сбежали. Никто не знал, где их искать. Полиция же ничего не могла предпринять без их приказа и вынуждена была играть роль беспомощного наблюдателя. За какую-то пару часов поджигатели предали огню больше тридцати домов. Один юноша, некий Панчва, оказался человеком не робкого десятка: он схватил парня, своего ровесника, который вбежал в дом, чтобы что-нибудь украсть. С полдюжины товарищей Панчвы бросились к нему на помощь, и все вместе они приволокли грабителя в Саркар-ваду, где сдали его с рук на руки младшему инспектору Шинде. Младший инспектор был совершенно вне себя из-за беспорядков в деревне, жалоб местных брахманов и их выпадов по его адресу. Когда ему доставили пойманного парня, он гаркнул:
— Ах ты негодяй! Откуда ты родом?
На юноше была обычная крестьянская одежда, тюрбан, талисман на черном шнурке. На верхней губе пробивались усики. Горячий юнец с вызовом ответил:
— Я из Сонапура.
— За каким чертом ты явился сюда?
— Люди из моей деревни пошли — и я вместе со всеми. — Несмотря на то что он стоял перед полицейским, его лицо не выражало страха. Он не чувствовал себя виноватым. Младший инспектор закричал:
— Что ты украл? Живо выкладывай краденое…
Юноша стоял напротив полицейского и смело смотрел ему в лицо. Полицейский хотел обыскать его карманы. Юноша крикнул:
— Эй вы, не прикасайтесь ко мне! — и оттолкнул его.
Взбешенный полицейский пнул его в живот. Парень скорчился и опустился на пол. Младший инспектор пнул его еще раз, и с головы юноши свалился тюрбан. Полицейский вдруг весь затрясся от ярости и, выхватив из-за пояса револьвер, в упор выстрелил в юношу. Он всадил в него одну пулю, вторую, третью… убитый остался лежать в луже крови. Когда поджигатели услыхали выстрелы и узнали, что один из их братии убит, они прекратили бесчинства и стали испуганно озираться по сторонам. Их главари, засвистев в свистки, подали сигнал к сбору. Собрав своих людей, они велели им покинуть деревню. Выкрикивая лозунги «Да здравствует Ганди!» и «Кровь за кровь!», толпа бегом устремилась прочь. Она пронеслась подобно смерчу и исчезла вдали, унося с собой награбленное.