Услышав голоса, Ананта вышел к ним, и дальше они пошли втроем. Жрец даже не крикнул вдогонку своего обычного предостережения: «Смотри, чтобы неприкасаемые не осквернили тебя!» Он продолжал сидеть с сердитым, мрачным лицом. А у Ананты, кажется, глаза были заплаканы. Раджа начал выпытывать у него, что случилось, и Ананта в конце концов все рассказал: как отец избил Савитри и вышвырнул ее ночью из дому, как мать впустила ее обратно и как ей тоже досталось за это… Китти ничего не мог понять. Раджа продолжал пытливо расспрашивать:
— Скажи, Ананта, а Бхаскара больше не приходит к вам?
— Нет, не приходит.
— Бхаскара сейчас в Хосуре, — вставил Китти. — Я сам его там видел.
Дома тетя торопилась переделать вечерние дела, чтобы все могли пораньше поесть и пойти на пробный спектакль. Быстро расправившись с ужином, Китти забрал сари, которое дала ему тетя, и поспешил к чавади — там уже собралась шумная толпа мальчишек. Все участники спектакля тоже были в сборе; они столпились вокруг одной из газовых ламп, предназначенных для освещения сцены, — Рудра готовился ее зажечь. Китти протиснулся в самый центр. В никелированной поверхности рефлектора, как в зеркале, отражались лица стоящих вокруг. Китти всмотрелся и увидел свое собственное лицо, вытянутое, как лошадиная морда. Ну и ну! Раджа взял у него сари. Когда его развернули, узорчатое золотое шитье ослепительно засверкало в ярком свете лампы. Ни у кого во всей деревне не было такого нарядного сари. И старые, и молодые с изумлением глядели на него.
Пришел постановщик, сел перед фисгармонией и заиграл. На чавади уже было полным-полно людей. Китти позвал Наги, которая сидела вместе с тетей, Кальяни и Говраккой, и усадил ее рядом с собой около фисгармонии. Появился дядя, беседующий о чем-то с Путтачари из Хосура. Пришел Ломпи — он принес свой барабан. Поставив барабан возле фисгармонии, он принялся, настраивая, постукивать по нему молоточком. Потом повернулся к постановщику и объявил:
— Все в порядке, можно начинать.
Собравшиеся захлопали, когда на сцене появился Раджа в роли традиционного распорядителя спектакля. Спев, он поклонился публике и ушел. Китти было жестко сидеть на голом полу; он встал и пересел к тете. Долго смотрел он спектакль, пока не задремал. Наги разбудила его, когда по ходу действия появился Хануман. Китти протер глаза и стал смотреть: Саваланна пел и прыгал по сцене, как обезьяна. Китти рассмеялся. Тетя вполголоса разговаривала с матерью Ананты, сидевшей рядом. Савитрамма не пришла. Мать Ананты была не похожа на Савитрамму: она никого не бранила. Ананта сидел рядом с матерью на отдельной циновке. Если бы его мать не пришла, он сидел бы вместе со всеми, забыв про запрет «оскверняться», соприкасаясь с людьми низших каст.
Китти заснул, не досмотрев представления до конца. Тетя разбудила его и повела, сонного, домой. По дороге Ломпи говорил Камаламме:
— Правда же, авва, зрелище будет хоть куда, когда привезут еще красное стекло для ламп, костюмы и всякое прочее? — Тетя соглашалась. Так они дошли до дому. За дверью скулил щенок, которого Силла принес утром с улицы неприкасаемых. Только они стали засыпать, как Ломпи постучал в дверь и окликнул тетю. Камаламма открыла дверь и увидела на веранде храмового жреца: он плакал и что-то говорил шепотом ее мужу.
Чандреговда велел Силле сходить за Рудранной. Ломпи же он поручил погрузить на повозку все дрова, какие только найдутся на заднем дворе. Увидев Камаламму, жрец и ей сообщил о своем несчастье: его сестра Савитрамма повесилась. Камаламма была потрясена. Савитрамма не пошла на пробное представление. Она осталась дома, сославшись на головную боль. К тому времени, когда все они вернулись домой, Савитрамма остыла. Успокоив кричавшую жену, жрец тотчас же отправился к Чандреговде. Рассказывая, он весь дрожал. Когда Камаламма спросила: «Но почему, почему?» — он не смог солгать и сказал ей правду: «Она была на четвертом месяце…» Люди давно поговаривали, что Бхаскара, который достраивает новый дом Додды Говды, спит с Савитраммой. Но он не верил сплетням… мысли не допускал, что она окажется такой женщиной, Камаламма сказала, что положение можно было бы спасти, сохранив все в тайне.
— А ты спи! — обратилась она к Китти. — Я скоро вернусь. — И ушла. Китти боялся спать один. Когда он попросил тетю взять его с собой, она сказала: — Незачем тебе смотреть на удавленницу. Это очень страшно. — Ее слова еще больше напугали его. Он встал с постели и прибавил огня в лампе.
По поручению Чандреговды Рудра привел с собой Ситарамайю. Ситарамайя долго сидел, горестно подперев голову рукой. В конце концов он тоже пришел к выводу, что лучше всего поступить так, как предложил Чандреговда: сжечь тело еще до рассвета. Если хосурцы, которые и так уже ненавидят Коппалу, и этот предатель Путтасвами отправят анонимный донос в полицейское управление в Коте, неприятностей потом не оберешься. Поэтому лучше уж покончить со всем сегодня же ночью. Рудра позвал еще двоих мужчин. Тем временем Ломпи погрузил дрова. Рудра сам взялся править и осторожно повел повозку в сторону деревенского пруда. Ломпи пошел за повозкой. Силла остался с Китти. Вошла тетя.
— Как же так, Китти, — воскликнула она, — ты до сих пор не спишь? — Она попросила Силлу запереть дверь на засов и лечь спать в доме.
Китти не спалось. Голова шла кругом от мыслей. Почему повесилась Савитрамма? Что значит «на четвертом месяце»?.. И вообще, что происходит в жизни? Зачем люди умирают? Надо бы спросить у тети. Но она, кажется, заснула. Ананта, наверное, сейчас плачет. Снова и снова вспоминались ему умершие: старуха с запавшими глазами — бабушка Наги… Монна, растерзанный леопардом… а теперь вот и Савитрамма. От всех этих мыслей ему стало не по себе. Он весь вспотел. Его передернуло. Он крепко прижался к тете.
11
Китти ликовал. Завтра вечером — спектакль. Сегодня — праздник колесницы и Окали в Хосуре. Он поднялся ни свет ни заря. Хотя зубы стучали от холода, он разделся и пошел мыться: ведь, если придет тетя да примется намывать ему руки и тело, этому конца не будет! Тогда уж он, конечно, опоздает! Торопливо помывшись, он вышел из ванной. Поспешность Китти позабавила Камаламму. Опасаясь, что он может улизнуть из дому не поев, она дала ему наскоро приготовленный завтрак. Мигом проглотив его, он сунул в карман коротких брюк монетку в две аны, которую дала ему тетя, и поспешил к дому Наги. Наги горько плакала. Ее отец сидел, обхватив голову руками, на бревне, отгораживающем стойло в коровнике. В доме до сих пор не было убрано. Скотина все еще оставалась в хлеву. Китти был ужасно разочарован. Наги даже не умыта. Да что же это со всеми случилось? Почему они сидят в скорбных позах? Ведь еще вчера вечером мачеха Наги просила передать ему, чтобы он взял Наги с собой в Хосур на праздник колесницы. Китти вернулся в большую комнату и спросил:
— Наги, тебя, может быть, мачеха не отпускает?
Наги разрыдалась. Китти все это показалось странным. Он обошел весь дом: заглянул в среднюю комнату, на кухню — Кальяни нигде не было. Куда же она ушла в такую рань, не растопив даже очаг на кухне? Наги рыдала и не отвечала на его вопросы.
Китти пошел к отцу Наги. Сингаппаговда не знал, как ответить Китти. Он сидел на прежнем месте, устремив неподвижный взгляд на старую корову, мерно качающую головой. Китти с удивлением смотрел на него: колючий кустарник бороды и усов… черные с проседью волосы, заплетенные в косицу… морщинистый лоб… большие серьги в ушах… Впервые Китти видел его таким ошеломленным. Обычно, заметив Китти, он сплевывал бетелевую жвачку и вступал с ним в разговор. Почему же сегодня он точно окаменел? Китти потянул его за рубаху и повторил свой вопрос:
— А где Кальяни?
Сингаппаговда чувствовал себя глубоко несчастным. Он тяжело вздохнул. «Как могу я сказать ребенку, — думал он, — куда убежала Кальяни, почему и с кем». Наконец, не в силах больше сдерживать себя, он вымолвил, всхлипывая, как женщина:
— Она ушла, Китти… она меня опозорила… я от стыда не смогу показаться в деревне. — Его душили рыдания.