Китти опрометью помчался домой. Он боялся опоздать на праздник колесницы, но, жалея Наги, решил не идти в Хосур без нее. Одним духом выпалил Китти эту новость тете, которая поначалу ничего не поняла. Наконец, когда он сказал ей, что Наги и ее отец плачут, она смутно припомнила слухи, ходившие о Кальяни. И принялась бранить ее последними словами. Китти это удивило. Сколько раз тетя ругала отца Наги, когда Кальяни, избитая и выгнанная им из дому, вся в слезах приходила к ним. Тетя всегда давала ей поесть, прежде чем уложить спать. Китти помнил, что всего несколько дней назад отец Наги отстегал ее кнутом и у нее на бедрах вздулись широкие полосы. Тетя смазала раны маслом, а наутро сама отвела Кальяни домой. Наверное, Кальяни сбежала из-за того, что ей так доставалось.
С поля вернулся дядя и, услышав новость, ушел к Сингаппаговде. Когда Китти, держась за тетино сари, снова пришел в дом отца Наги, дядя был еще там.
— Не беда, что эта шлюха ушла от тебя, — утешал он Сингаппаговду. — Другую жену ты себе всегда найдешь!
Плачущей Наги Чандреговда велел идти к ним. Увидев стоящих позади Китти и Камаламму, он обернулся и сказал:
— Заберите Наги с собой. Пусть она поживет у нас.
Тетя собрала Наги и вновь стала последними словами ругать Кальяни. До Китти постепенно дошло: оказывается, Кальяни сбежала ночью с работником Ханумой. И Наги, и Китти не могли понять, зачем она так поступила. Китти решил, что она, наверное, ушла потому, что отец Наги каждый день ее бил.
На праздник колесницы они не успели. Говракка, жена Додды Говды, Лакшмакка, жена Кадакалы, и несколько других женщин сидели в большой комнате, обсуждая поступок Кальяни. Китти с нетерпением ждал, когда они встанут и отправятся в Хосур смотреть Окали. Наги сидела грустная. Увидев, что Ломпи наконец-то начал готовить повозку, Китти очень обрадовался. Он позвал Наги во двор. Ломпи настелил на голые доски повозки солому и положил сверху циновку. Когда в дом вошел дядя, женщины поднялись. Взяв свой ханде, дядя велел Китти принести медный кувшин. Китти принес кувшин, и дядя обвязал его горлышко шнурком. Женщины, судачившие в большой комнате, одна за другой ушли. Осталась только Говракка.
После того как дядя поел, за еду принялись Китти, тетя, Наги и Говракка. Тут уж Китти наелся до отвала. Даже рыгнул, вставая. Дядя уже ушел к чавади. Наги, вытирая вымытую руку о подол юбки, остановилась позади Китти. Китти не оглядывался, потому что его почему-то брала жалость, когда он смотрел на нее. Вдруг до его слуха донесся рокот барабанов со стороны чавади. Схватив Наги за руку, Китти бегом потащил ее туда.
Перед чавади собралось множество народу. У всех мужчин были в руках ханде. Жрец совершал на чавади пуджу, обряд приношения даров богам. Звенели колокольцы, грохотали барабаны — шум стоял такой, что в нем тонули голоса людей. Жрец дал выпить освященной воды из Ганга всем, кому предстояло участвовать в игре Окали. Каждый простирался ниц перед Ситарамайей и Доддой Говдой, сидевшими под навесом на чавади.
От дома Путтасвами не выставили ни одного игрока. Сам Додда Говда послал передать Путтасвами: «Пришли хотя бы своего брата». Но даже его просьбе Путтасвами не внял. При одном только упоминании этого имени Рудру трясло от бешенства. Ночью было тайно сожжено тело Савитраммы. Однако Путтасвами каким-то образом пронюхал об этом и подбил Шивагангу из Хосура послать анонимное заявление в полицию Коте с просьбой провести расследование.
Под бой барабанов и пение рожков мужчины Коппалу, которым предстояло принять участие в игре, отправились в Хосур, Китти и Наги побежали домой. Ломпи уже запряг в повозку волов. Тетя и Говракка взобрались на повозку. Китти тоже одним махом влез наверх. Говракка подняла в повозку Наги. Волы тронулись, и повозка покатила по улице к пруду. Все участники Окали совершили пуджу также и в заброшенном храме Ханумана. Ломпи стегнул волов, и они рванулись вскачь.
— Тише, тише, Ломпи, — сказала тетя. Китти стал горячо возражать. По другой стороне пруда катила, как он заметил, повозка Свамиговды, и ему хотелось, чтобы Ломпи пустился наперегонки и обогнал его.
Мало-помалу становилось теплее. Когда дорога пошла по насыпи у края пруда, пришлось ехать тише из-за потока людей, которые двигались в Хосур со всех концов Коппалу. Невозможно было объехать эту толпу: справа был полный до краев пруд, слева — ряд деревьев с облетевшей листвой, лишь на немногих из них виднелись кое-где молодые побеги. Китти стоял, опираясь на край повозки. У дальнего конца пруда тетя, попросив Ломпи остановить повозку, подсадила к ним жену и детей Донне Беттаны, которые шли пешком.
Жена Беттаны с детьми сошла напротив лавки Шетти в Хосуре. Ломпи подстегнул волов, рассчитывая подъехать поближе к хосурскому чавади. Но когда они поравнялись с домом Басакки, та вышла им навстречу, заставила остановиться и распрячь волов. Тетю, Говракку, Китти и Наги она позвала к себе в дом. На веранде сидели люди, с которыми они не были знакомы. Китти с удивлением посмотрел на тетю. Она говорила с Басаккой веселым, оживленным голосом. Он-то думал, что тетя не переносит Басакку, поэтому и не велит ему заходить к ней. Видя, что тетя дружелюбно беседует с Басаккой, Китти решил попросить потому нее разъяснений.
На Басакке было новое сари. В отличие от тети она не украшала свой лоб пятнышком и не носила браслетов на руках. Когда бы Китти ни приходил к ней, он заставал у нее дома только курносого мальчика. Кожа у Басакки была темнее, чем у Камаламмы, а талия — более округлой, и Китти нравилось, что говорила она всегда так весело, словно щебетала. Она часто зазывала его к себе и чем-нибудь угощала. Если Китти спрашивал у тети: «Басакка нам родственница?» — она отвечала: «Басакка тебе тоже тетя». Но когда тетя говорила с кем-нибудь из взрослых, она принималась бранить Басакку: «Она приворожила моего мужа». Китти стал звать Басакку «атте». Однажды он зашел в лавку Шетти купить себе сластей, и Шетти стал подшучивать над ним: «Как? Разве твоя Басатте ничего тебе не дала?» Все, кто был в лавке, рассмеялись. Не понимая, почему они смеются, Китти спросил у Ломпи, зачем его дядя ходит в дом Басакки. Ломпи лишь сказал в ответ: «Ты еще маленький. Нечего тебе совать нос в такие дела». Китти его слова ужасно рассердили.
Басакка внесла четыре тарелки, полных всевозможными лакомствами. Лицо у Китти осветилось радостью. Его тетя сказала:
— Мы только что поели. Зачем все это?
Басакка настойчиво угощала:
— Здесь совсем немножко. Подкрепитесь. Китти, почему ты не ходил в школу последние три дня?
У Китти даже кусок застрял в горле. Он выругался про себя: неужели этим взрослым не о чем говорить, кроме как о школе? В большой комнате у Басакки висели часы, точь-в-точь такие, как в школе. Китти часто мечтал, как он заводил бы подобные часы, если бы они появились у них в доме. Часы пробили один раз.
Громко забили барабаны, затрубили рожки — казалось, вся деревня вздрогнула от этих звуков, долетевших со стороны чавади. Тетя и Говракка как ни в чем не бывало продолжали болтать с Басаккой, словно вовсе и не собирались уходить. Китти был возмущен. Он потихоньку выскользнул вместе с Наги на улицу. Ломпи, привязав волов, куда-то ушел. Китти сунул руку в карман. Пальцы нащупали монетку, которую утром дала ему тетя. За все это время он ни разу о ней не вспомнил. Китти, не мешкая, отправился вместе с Наги в сторону чавади. Наги, все еще скучная, почти не разговаривала. Ее отец не пошел на Окали. Он поел у них в доме и лег спать. В мыслях Наги оставалась дома, с отцом.
Когда они подошли к чавади, вокруг просторного огороженного двора толпилось видимо-невидимо народу. Тут же, как на базаре, шла бойкая торговля с лотков. Лоточники под пестрыми зонтами, расположившись в длинный ряд подле чавади, продавали леденцы, разноцветные шарики для игры и всякую всячину. В двух местах торговали содовой и фруктовым соком. Пруд для Окали, вырытый посредине чавади, был полон до краев. Как говорили, другого такого пруда, оборудованного ступеньками со всех четырех сторон, не было больше нигде. Потребовался целый день, чтобы наполнить его: в пруд вылили сто двадцать бочек воды. С храмовой колесницы еще не сняли цветной балдахин, порвавшийся утром. Ее громадные колеса были закреплены камнями. По другую сторону колесницы мужчин Хосура — участников предстоящей игры — поили освященной водой из Ганга. Пока что они не раздевались. Грохот барабанов и звуки рожков смолкли. Палило солнце.