Обычно в этот час школьники и студенты, живущие здесь в общежитии, поднимали невообразимый шум. С верхнего этажа доносился громкий топот, слышались обрывки популярных песен, исполняемые самыми немелодичными голосами, свист, кто-то кого-то громко звал, коверкая имя до неузнаваемости. Гудели примусы, звякали металлические ведерки о водопроводный кран. Но сегодня царит гробовая тишина.
Мне не хочется есть, не хочется выходить из комнаты. Прохладно. Я, похоже, продрог до костей. Нет никакого желания вылезать из-под одеяла. Может, я заболел? Ощупываю свой лоб, грудь. Жара как будто нет, и голова не болит. Только язык обложило.
В комнате темнеет. Все громче зудят комары. Днем на другой койке прикорнул и Ешванта. Потом он куда-то ушел, закрыв за собой дверь. Я слышал это сквозь сон. Куда он отправился? Возможно, на службу. Открыты ли сегодня учреждения? Впрочем, Ешванта работает тут же, в соседнем здании. Но какая может быть работа при нынешних обстоятельствах?
Смеркается, густеют вечерние тени. Душу давит смутная тоска; в самом воздухе разлита гнетущая грусть. Какой день сегодня, какое число? Второе или третье февраля? Сколько же я проспал? Надо вставать. Зажги свет. Подойди к раковине и умойся. Промой глаза холодной водой. Ну-ка, вставай!
Но я по-прежнему лежу в постели. Я не сплю, однако веки сами собой опускаются, и я начинаю куда-то проваливаться, все глубже и глубже. С усилием снова раздираю глаза — они слипаются. Да что же это со мной такое?
С головой укрываюсь одеялом и сворачиваюсь калачиком.
Я не слышал, как отворилась дверь. Почувствовал только, что в комнате вдруг стало светло. Хотя спал я на животе, с головой накрывшись одеялом, но все равно понял: в комнате включили свет. Ешванта вернулся?
— Как?! Ты все еще спишь? Вставай! — воскликнул Ешванта, расталкивая меня. Я отбросил одеяло и повернулся на спину. Резкий свет ударил в глаза. Ешванта прикоснулся ладонью к моей шее и спросил:
— Нет ли у тебя температуры, а?
— Вроде бы нет, только вставать не хочется.
— Пойдем, поешь чего-нибудь, а потом спи себе на здоровье. Я обо всем договорился. Мой начальник приглашает нас с тобой на ужин…
— Не хочу я ужинать.
— Ты должен поесть. Уже половина девятого. Наверное, нас там заждались. — Навязчивость Ешванты раздражала. Дался ему этот ужин! Неужели человек с голоду умрет, если не поужинает раз-другой?
— Иди один. Я не пойду.
— Почему?
Ну что ему растолкуешь?!
— Мне неудобно туда идти. Я не знаком с твоим начальником. С чего бы ему приглашать меня на ужин? Должно быть, это ты его об этом попросил.
— Чего же тут неудобного? Нам с тобой надо поесть, а он как-никак живет у себя дома. Что ему стоит накормить ужином двух гостей? Это же не прием какой-то. Разве мы знакомы с подавальщицами в столовой? Он не хочет, чтобы мы голодали, вот и позвал поужинать. Как можно отказываться?! Пошли.
Ешванта чуть ли не силой вытащил меня из постели. Я неохотно последовал за ним. Его настырная забота о моем благополучии вызывала у меня глухую досаду.
Контора, где служил Ешванта, помещалась тут же, на обнесенной стеной территории общежития для учащихся. Начальник Ешванты занимал с семьей три комнаты, примыкающие к конторе.
Когда мы появились на пороге его жилища, начальник, сидевший без рубашки на матерчатом коврике, приветствовал нас словами: «Заходите, заходите. Садитесь».
Я уселся на коврик, Ешванта остался стоять.
— Он не хотел идти. Стесняюсь, говорит, ведь я с ним не знаком.
— Чего же тут стесняться? — изображая радушие, воскликнул начальник. — Как-никак мы земляки, из одного княжества. И вашего отца я прекрасно знаю! Он недавно ушел со службы? Где он теперь живет? В деревне?
— Да.
— Понятно. Землица-то у него есть?
— Немного.
— Вот и хорошо. Что же ты стоишь, Ешванта? Садись, садись, пожалуйста. — Затем, повернувшись ко мне: — Ведь вы работаете здесь в редакции газеты, да?
Не люблю, когда мне задают этот вопрос. Но меня вечно спрашивают, работаю ли я в газете.
— Нет. Просто пишу всякую всячину для журналов и еженедельников.
— Ах, вот как. Наверно, хорошо зарабатываете. Теперь многие читают журналы. Даже мои домашние пристрастились к чтению. — Повернувшись, начальник громко спросил: — Ну как, готово?
Из полутемной кухни, освещаемой одной слабой электрической лампочкой, пахло дымом и гороховой похлебкой. Женский голос откликнулся:
— Да, да, подносы и тарелки достаем!
Ешванта торопливо вскочил и отправился на кухню помогать.
Положение его было здесь довольно деликатным. Дело в том, что общежитие, соседние строения и магазин, выходящий на улицу, — все это являлось собственностью раджи нашего княжества. Начальник Ешванты был управляющим этой собственностью. Ешванта работал у него клерком.
Ешванта поспешил на кухню помочь: расставить на подносах тарелки, соусы и приправы, наполнить водой чаши.
Начальник, высокий тощий мужчина, сидел, поджав колени к подбородку и потирая во время разговора подошвы ног длинными костлявыми пальцами.
— Утром на всякий случай спрашиваю его: «Как ты устраиваешься с едой?» А он говорит: «Трудно с едой. Все столовые и рестораны закрыты. Да и выйти-то никуда нельзя. А в комнате даже примуса нет». Тогда я говорю: «Приходи вечером к нам». Надо ведь помогать друг другу в трудные времена, правда? — Я хмыкнул в ответ и уставился в потолок. Хозяин дома продолжал: — Вот тут он и говорит: мол, с ним живет его друг. «Кто он такой?» — спрашиваю. Он отвечает: «Шанкар, родственник того-то и того-то». Тогда говорю ему: «Пускай и он приходит. Он, кажется, брахман?» Ведь это верно?
— Да, верно, — подтвердил я, выдавив вежливую улыбку. Не имея понятия, о чем начнет говорить этот человек дальше, я отвел взгляд в сторону.
Несколько минут длилось натянутое молчание. Наконец в дверях появился Ешванта.
— Идемте, — позвал он.
Еду подавала дочь начальника, девушка на выданье. Жена начальника сама пекла пресные лепешки. Я сидел, опустив голову, и нехотя ел.
Ловко раскатывая тесто скалкой, хозяйка настойчиво угощала нас:
— Ешьте, не стесняйтесь. Кушайте больше. Питаетесь каждый день в этих столовых да ресторанах, вот и потеряли аппетит.
— И не говорите! — тотчас же подхватил Ешванта. — Там даже запах у еды и тот противный. — Повернувшись к дочери начальника, которая стояла поодаль у стены, он добавил: — Пожалуйста, положите мне еще тушеных овощей. Необыкновенно вкусно!
Мне наскучил этот ужин, надоела эта беседа. Вежливость дочки начальника, назойливые уговоры его жены покушать еще, навязчивое сочувствие хозяина дома, подобострастие Ешванты — все это становилось совершенно невыносимым.
Мы вернулись к себе. На кровати сидел с сигаретой в зубах Гопу, сын адвоката. Не успели мы войти, как он обрушил на наши головы горькие сетования.
— Нет, жить в Пуне становится невозможно! Ужас какой-то! До ручки довели! Завтра же еду в Нандавади. Поедем со мной?
— Едем, Шанкар? Несколько деньков поживем в спокойной обстановке, а там видно будет.
— Поехали. Только как мы доберемся до вокзала?
— Завтра в некоторых районах на несколько часов снимут военное положение. Так что собирайтесь живей. Отправимся завтрашним ночным поездом. Я за вами зайду. Автобусы не ходят — до вокзала придется добираться пешком.
Поболтав еще несколько минут с Ешвантой, Гопу ушел. Я уже лежал на своей кровати. Ничто меня не интересовало. После ухода Гопу Ешванта спросил:
— Свет потушить?
— Угу.
Темнота успокаивала. Ешванта тоже улегся.
— Что с тобой? — спросил он. — Голос совсем слабый, лицо осунулось…
— Ничего.
— Эта новость многих расстроила. Люди даже в обморок падали, услышав об этом.
— Мм…
— Съездим на несколько дней домой. Повидаемся со своими — и настроение улучшится. Я уж не помню, когда дома был.