— Не теряйте бдительности. Они наверняка вернутся. Держите под рукой какое-нибудь оружие — палку, трость, камень на худой конец.
Другой храбрый вожак, Патил, расхаживал взад и вперед с двустволкой в руках и, выставив грудь, провозглашал:
— Мы превратили Саркар-ваду в неприступную крепость и можем обороняться хоть против тысячи человек. Они и близко не подойдут. Уж поверьте мне, отставному солдату.
В толпе я увидел многих знакомых брахманов из Нандавади. У них были унылые, мрачные, встревоженные лица. Одни с отрешенным видом стояли, сложив ладони, посреди движущейся толпы; другие старались отойти в сторонку, чтобы остаться наедине со своими страхами и тревогами; третьи прогуливались, держа руки в карманах и неузнавающе глядя на знакомых. Хандубува Рамдаси прошел мимо, не заметив меня. В руке у него была длинная палка. Я подумал, что он либо не узнал меня, либо счел неприличным заговорить с человеком много моложе его. Поэтому я решил подойти к нему и поздороваться. Хандубува поглядел на меня как на незнакомца. В ответ на мое приветствие: «Как поживаете, Хандубува?» — он произнес: «Жизнь полна превратностей». Этот рослый, осанистый мужчина выглядел сейчас согнутым горем стариком.
— Я бедняк, нищий. У меня сожгли дом, отобрали все добро. Давным-давно об этом сказал в своих стихах Самартх Рамдас… — Он продекламировал стихи.
— Да, да, верно, — кивнул я. И вдруг мне вспомнился Рангбхат. Неужели и он, как другие, лишился всего?
Должно быть, Рангбхат, подумалось мне, спит сейчас сном праведника на веранде в доме своего патрона, тщательно завернув в узелок деньги и зерно, полученные за совершенный обряд. Несчастный, он даже вообразить себе не может, какая беда стряслась здесь.
Вновь раздались предостерегающие возгласы. Но люди перестали бояться. Никто никуда не побежал. Матери больше не затыкали рот плачущим младенцам. Никто не прикручивал фитили в лампах. Наоборот, мужчины поднимались на башенки и убеждались, что опасности нет.
Шел уже пятый час. Подул холодный предутренний ветерок. Усталые люди укладывались там, где могли приткнуться. Свернувшись калачиком, они погружались в беспокойный сон; кто всхрапывал, кто, вдруг проснувшись, испуганно вскрикивал. Воздух в Саркар-ваде стал влажным от дыхания спящих людей. Женщины спали чутко, продолжая и во сне охранять чемоданы, набитые дорогими сари, серебряной посудой и украшениями. Младенцы дремали на руках у матерей, посасывая грудь. Многие спали сидя, примостившись среди своих чемоданов и узлов и уткнувшись головой в колени. Внезапно заливается плачем проснувшийся малыш. Его мать, прикорнувшая было сидя, вздрагивает, просыпается и, широко раскрыв глаза, первым делом проверяет, целы ли чемодан и мешки. Убедившись, что вещи тут, она дает ребенку грудь и устремляет отсутствующий взгляд в пространство. Старуха, мучающаяся бессонницей, тихонько твердит нараспев: «О Рама! О Рама!» Мальчики беспокойно вертятся с боку на бок. Девушка разметалась во сне, и конец сари сполз у нее с груди. Женщина постарше поправляет сари, приговаривая:
— Камаль, разве можно так спать?! Даже за одеждой не последишь! Спи как полагается — на одном боку.
Рассвело. Невыспавшиеся люди принялись собирать вещи. Вокруг стало шумно и суматошно. Народ начал расходиться по домам. Мужчины несли на головах чемоданы и мешки, за ними следовали женщины и дети с узлами под мышкой. Отправились домой и мы: Ешванта, я, Анна и его жена.
Если вчера мы ничего не видели в темноте, когда шли в Саркар-ваду, то теперь, при свете дня, нашим глазам предстала горестная картина бедствия. Повсюду виднелись пепелища. Кое-где еще дымились обгорелые остатки домов.
Когда мы с Ешвантой отправились вчера на поиски его брата и невестки, мы проходили нижней частью улицы брахманов, теперь же, возвращаясь от Саркар-вады, расположенной в самом центре деревни, мы воочию увидели, во что превратилась верхняя часть этой улицы. Вот на углу то, что осталось от большого дома ростовщика Дарбхе. Ворота сожжены полностью — на их месте лишь кучка пепла. Сквозь образовавшуюся брешь видны внутренний дворик, веранда, кухня. Столбы и стропила обрушились. Стены, расписанные картинами на сюжеты «Рамаяны», почернели от копоти. Каменные опоры у основания столбов раскололись от жары.
Свернув направо, мы оказались перед домом Дадарао Дешпанде, от развалин которого еще шел дым. Все в доме от мала до велика таскали воду из колодца посредине внутреннего дворика и поливали дымящиеся руины. Сам Дадарао носил воду вместе со всеми.
Дальше мы увидели пожарище на месте дома адвоката Вишнупанта. Хозяин бродил по пепелищу и что-то искал.
— Что ты там ищешь, Вишнупант-сахиб? — спросил Анна.
— Гвозди собираю, которые не расплавились. Может, пригодятся еще.
Вообще говоря, адвокатом был отец Вишнупанта. Он давным-давно умер. Его сын не имел к юриспруденции никакого отношения, но тем не менее вся деревня звала его адвокатом. Вишнупант не был женат и жил с женщиной из низшей касты. Тут же, в его доме, жили и его дети от той женщины. Брахманы деревни бойкотировали этот дом.
Рядом жил землемер по имени Канаде. Он снимал дом у местного торговца, который не был брахманом, но толпа поджигателей спалила и этот дом. Бедняга Канаде, который и так едва сводил концы с концами — попробуй прокормить на маленькое жалованье семь человек детей! — стоял теперь с растерянным видом во дворе. Мало того, что он лишился всего имущества, хозяин дома объявил ему вчера, что он обязан отстроиться на свои средства, потому что дом сожгли из-за него. Когда мы пришли домой, Анна распорядился:
— Вот что, вы, юноши, пойдите и искупайтесь в речке. А мне, похоже, придется снова побеспокоить Гупту Рао-сахиба. К тому времени, когда вы вернетесь, я раздобуду чего-нибудь поесть.
— Я не останусь, Анна, — сказал я. — Мне пора идти в Чопди.
— Нет, нет, я тебя не отпущу. Вдруг на тебя нападут? Да мало ли что! Я за тебя отвечаю. Пережди пару дней тут.
— Не могу я оставаться! Там могло бог знает что случиться. Если бы хоть весточка оттуда пришла!
— Ну что толку тревожиться теперь? У нас та же судьба, что у всех. Надо стойко выдерживать испытания. Пусть поутихнут страсти, тогда иди.
С пригорка, где стоял дом, мы спустились к речке. Пройдя немного вверх по течению, мы окунулись в прохладную проточную воду. Ешванта сказал:
— Между прочим, те, у кого водились денежки, при деньгах и остались.
— Откуда ты взял?
— Услышал вчера вечером. Оказывается, многие брахманы знали о намерениях поджигателей заранее.
— Правда?
— Этот ростовщик Дарбхе, мимо дома которого мы проходили, отдал все свои деньги и ценности на хранение в контору мамлатдара. А Дадарао Дешпанде еще позавчера ночью отнес золото и деньги к себе на ферму и закопал в землю. Если обшарить колодцы всех этих больших домов, то наверняка найдешь там серебряные сосуды и ларцы с драгоценностями.
— Где, в колодцах?
— Ну да. Ведь даже те, кого не предупредили, успели спрятать в колодцы все, что у них было ценного, услышав, что толпа приближается к деревне. Конечно, их дома разграбили и сожгли, но никому из поджигателей в голову не пришло заглядывать в колодцы.
— Но отец Гопу сказал мне вчера, что он понес убытков на семьдесят тысяч рупий.
— Как же! Среди тех громил были его клиенты. Когда эта орава ввалилась к нему, он стал умолять: «Не сжигайте мой дом. Берите все, что хотите!» Как только начался грабеж, он снял со шкафа шкатулку с парой сотен рупий разменной монетой и протянул ее одному из грабителей. Те решили, что завладели целым состоянием, передрались между собой и в конце концов ушли. Он не потерял ни одной ценной вещи. Полезай в его колодец и посмотри. Там наверняка полно золота и серебра.
— Что же Анна-то не догадался так сделать? Или, может, он тоже кое-что побросал в колодец?
— Скажешь! Нужно хитрецом быть, чтобы до такого додуматься. Да и что у него было ценного?
— Знать бы, что творится у моих. Вот попал я в переделку: до дома четыре мили, а не доберешься!