Давно, когда волосы были еще длинными, густыми и блестящими, женщина разделяла их по этой линии, заплетая косы. Теперь дорога эта терялась в складках сари цвета золы, лежавшего на макушке, как повисшее на горизонте облако.
По краю сари шел узор из голубеньких цветочков, но сари претерпело столько стирок, что линялые цветочки стали уже почти неразличимы.
Мать Пеми все время помнила про выборы. Думая о том, какой это серьезный день, она испытывала непривычное чувство уверенности в собственной силе. Всю жизнь она была никем, но сегодня этому конец, сегодня она голосует.
Она размышляла о других женщинах в стране, таких, как она сама.
Женщина жила как тень, она шла по жизни, будто спрятав от нее лицо. Никому из мужчин, даже маленьким мальчикам, и в голову не могло прийти, что у женщины может быть собственное мнение, что ее нужно о чем-то спрашивать.
Старики говорили:
— Не слушайте женщин, они просто языками болтают.
Дети говорили:
— Не спрашивай мать. Ну что она тебе скажет?
Отец Пеми говорил:
— Женское дело — варить обед, готовить бетель, смотреть за детьми. Занимайся этим, и с тебя хватит. О чем еще женщине думать? Не о чем.
Если б одни мужчины — сами женщины тоже считали: все это правильно. В дни деревенских праздников они собирались у пруда поболтать, и выходило, что бог назначил женщине страдать, с судьбой не надо спорить, потому что спорить с ней бесполезно. Всякий раз, когда затевался разговор о женской судьбе, кто-нибудь из женщин обязательно повторял старую-старую присказку:
— А если так, — делался вывод, — женщина, как масляная лампа: нужна мужчине — горит, не нужна — погасят.
Мать Пеми знала: когда возникали споры между родней или между соседними деревнями и выбирали надежных людей — рассудить спорящих, никому и в голову не приходило выбрать женщину.
Мать Пеми всю жизнь слышала: женщина мужчине неровня, и очень старалась нигде и никогда не высказывать свое мнение. Случалось, и ей задавали вопросы, но она всякий раз приходила в сильное смущение и ничего не могла ответить. Забивалась в уголок за дверью, прикусывала краешек сари и чертила ногтем по двери снизу вверх. В страхе, как бы не проронить слово, она еще и язык прикусывала вместе с бетелем, который всегда был у нее во рту.
Зато сейчас мать Пеми переполняло такое чувство свободы, какого она никогда в жизни не знала: сегодня все будет по-другому, сегодня она пойдет голосовать и у всех на глазах будет выбирать того кандидата, который ей больше по душе, у нее есть мнение, ее собственное, и оно имеет вес, в нем нуждаются, ждут его.
Она знала, что на выборах соперничают три партии: каждая присылала в деревню своих людей, они уговаривали избирателей, нахваливали свою партию и поносили другие, обвиняя их во всех грехах. Однажды люди из двух разных партий так разгорячились, что схлестнулись прямо на глазах у всей деревни. Сначала они громко крыли друг друга, потом в дело пошли комья глины, пригоршни песка и грязи.
В деревне их, конечно, осудили — городские все-таки, одеты прилично, а вести себя не умеют. Люди эти не столько убедили крестьян голосовать за своих кандидатов, сколько внушили им новую мысль: у крестьян есть права, а права — дело серьезное.
— Братья и сестры, — вещали с трибуны представители каждой партии, — известно ли вам, какой силой наделяет вас право голоса? Мы приехали объяснить вам ваши права…
Слушая их выступления, мать Пеми на свой лад поняла, в чем дело; она подумала: нет, не зря городские зазнайки так стелются перед деревенскими жителями, уговаривают, растолковывают, обещают. Значит, в деревне такая сила, что может поставить человека править всей страной, может одолеть и засухи, и голод, и цены может снизить на рис и прочие необходимые вещи, и полям прибавить плодородия, и москитов вывести, из-за которых народ болеет малярией, да и саму малярию искоренить, особенно в их деревне, и дом хороший выстроить под школу, и оборудовать площадку, где люди смогут посидеть-потолковать, и налог на землю скостить, и навезти разных новых машин, а уж от них вся жизнь в деревне переменится, и заведутся в этих краях такие вещи, о каких пока тут и не слышали.
И она, мать Пеми, никто, в общем-то, женщина, с которой никогда не считались, прямо в своих руках держит власть над всем этим, а чтобы осуществить эту власть, ей достаточно взять бумажку и опустить ее через прорезь в крышке в особый ящик — этим самым она покажет, который из трех кандидатов ей по душе.
Она уже уяснила себе: в чьем ящике будет больше бумажек, тот и победит, а какая из партий наберет больше победителей, та и составит правительство всей страны и получит право делать добро людям. Как это просто, думала она. Она, мать Пеми, живя в далекой деревне, оказывалась прямо причастной к власти, которая будет управлять всей страной.
Мать Пеми ликовала от силы, которая влилась в нее, вспоминала, что в «Бхагавадгите» сказано: в каждом существе есть бог, и думала: вот хоть и в ней тоже бог, а никто никогда не обращал на нее внимания, но теперь, благодаря этой силе, ее праву голоса, целых три партии обращаются к ней и каждая упрашивает, чтобы мать Пеми голосовала именно за нее.
Вот какие мысли приходили ей в голову. Чувство собственной значимости, до той поры будто камнем придавленное в ней, начинало шевелиться, расправляться, крепнуть. Наконец наступал ее час, она докажет свою силу, опустив в ящик бюллетень.
Предчувствие этого мига и озарило улыбкой ее лицо в зеркале. Мать Пеми всмотрелась получше. Красный кружочек уже красовался на лбу, но кожа была дряблой, тусклой и темной, будто обуглившейся от зноя. Что стало с ее лицом, подумала мать Пеми, вспоминая, какой светлой, с густым золотистым оттенком была ее кожа, когда она новобрачной приехала сюда. В деревне только и разговору было что о цвете ее лица, пожилые женщины громко восторгались, стараясь, чтобы их услышали невестки, если невесткам меньше повезло, чем ей. Трудно поверить: ей всего сорок пять, а красота уже безвозвратно ушла. Всматриваясь в зеркало, мать Пеми убеждала себя: где кожа натягивалась от улыбки, она по-прежнему упруга. Женщина чувствовала себя сильной, уверенной, чувствовала, что поняла, чего она стоит… И вдруг ей самой стало смешно, она засмеялась.
В доме никого больше не было, но ей все равно было неловко, а остановиться не могла, сколько ни напоминала себе, что смеются без причины только дети — говорят, их смешит бог смерти Яма.
И так же внезапно смолк ее смех и настроение переменилось: она провела ладонью по складкам сари на голове и нащупала длинный шов на месте зашитой прорехи. Шов тянулся, как уродливая сороконожка. Женщину передернуло от мысли, что, когда она пойдет голосовать, все увидят шов и сразу поймут — ей нечего надеть в такой день, кроме старого, продранного и зашитого сари. Посторонние подумают еще, что она из бедных, они могут неверно определить ее положение, положение ее родителей и мужа. Но выхода не было; шов, конечно, бросался в глаза, да только другие сари были не лучше — ветхие, застиранные, давно превратившиеся в тряпье.
Она погрузилась в размышления о своей судьбе.
Мать Пеми родилась в семье заминдаров, и замуж ее выдали в заминдарскую семью. В давние времена заминдары были чуть ниже раджей, владели землями, жили во дворцах, пользовались правами и преимуществами, которые и не снились людям помельче. Но времена переменились, привилегии заминдаров отменили, от блестящего прошлого остались одни воспоминания. Большую часть земли, доставшейся ее мужу, пришлось продать, чтобы выдать замуж дочерей — Пеми и Чеми: заминдарская честь требовала пышных, богатых свадеб во что бы то ни стало, даже если бы вся семья потом зубы на полку положила. Заминдарская честь не допускала и того, чтобы семья работала в поле, поэтому оставшуюся землю сдавали в аренду. По новым законам арендатор отдавал хозяину всего лишь четверть урожая. Все остальное себе забирал.