— Я-то готова, только хочу сперва свернуть тебе бетель. Я быстро!
Мать Пеми уважала Гадеи за упорство, трудолюбие и ум. Она хорошо помнила, как он боролся с трудностями и не просто выжил, а еще и богатство нажил. Когда только ввели контроль над торговлей предметами первой необходимости, Гадеи сразу добыл разрешение торговать сахаром и керосином и открыл в деревне лавочку. Теперь эта лавочка стала самым большим заведением в округе, приносила Гадеи постоянный доход сотни две в месяц и сделала его человеком настолько значительным, что представители всех партий так и лебезили перед ним.
Больше всего матери Пеми нравилось, как Гадеи обдурил Бханджакишора, младшего брата ее мужа, а тот так ничего и не смог сделать. Гадеи взял у Бханджакишора двести рупий взаймы под честное слово, что продаст ему землю. Землю продавать он и не подумал, долг тоже не вернул, а когда его спрашивали, отвечал с невинным видом:
— Ну где у меня такие деньги, чтоб долг уплатить? Нет у меня денег. Как хочешь, так и взыскивай. Я не против.
И все тут. А у Бханджакишора даже расписки не было, и он понимал: без расписки никакой суд этим делом заниматься не станет. И он проклинал Гадеи, но Гадеи проклятий не боялся.
Мать Пеми вернулась со шкатулкой, где у нее хранились листья бетеля, толченые плоды арека и прочее.
Приготавливая бетель для себя и Гадеи, она спросила без обиняков:
— Они за кого собираются голосовать?
— Откуда же мне знать, невестка?
— Надо узнать. Обязательно надо узнать. Это очень важно. Мы же с тобой не будем голосовать за ту партию, за которую голосует мать Ранги и ее прихвостни. Если они за тех, что клеят плакаты с пальмой, мы тогда — за манго. Если за курицу, мы тогда — за дикого кота.
— Что-о? — изумился Гадеи. — Откуда ты это взяла? Пальмы, манго, куры, коты дикие — разве есть такие предвыборные эмблемы?
— Нет — и не надо! Не о том речь! Я говорю: мы не будем голосовать за их партию. Я-то уж точно не стану! — Дольше мать Пеми сдерживаться не могла: — Дрянь этакая! Сколько же я должна терпеть нахальство семейки этой! Пользуются тем, что твой брат человек тихий, не сварливый, все готов стерпеть, только бы не ссориться, и грабят его без зазрения совести, землю отнимают! Мать Ранги четыре с половиной фута оттяпала от нашего участка под эту стройку свою, разве не так? Совести нет, разгуливают и богатство свое напоказ выставляют. Стыд какой! Выскочки!
Гадеи не поднял глаз.
— Значит, на выборах кандидаты борются и между невестками моими тоже борьба? — усмехнулся он. — Могу заранее сказать, чья возьмет. Тебе против нее не выстоять. Мать Ранги у нас чемпионка-тяжеловес.
— Все шуточки твои! — вспылила она. — Сейчас не до шуточек. Я серьезно говорю: за кого она голосует, мы за того голосовать не будем. Ни за что.
Мать Пеми вдруг умолкла. Она увидела, как Гандия, слуга матери Ранги, повел к избирательному участку женщин, месивших глину. Когда они шагали мимо хибары матери Пеми, Гадеи остановил их.
— На выборы? — спросил он.
— На выборы.
— А за кого решили голосовать?
— За кого хозяйка велела, — раздалось несколько голосов сразу. — Мы у нее работаем, она нам пропасть не дает, за кого скажет, за того и голосуем. Как иначе?
— Послушайте, — начал Гадеи, — разве в том дело, чтобы благодарить хозяйку или слушаться ее? На выборах надо голосовать за самую достойную партию. Что же, вы сами не можете выбрать, которая партия лучше? Не знаете, какая из них больше для вас сделала? У вас своей земли нет, вы работаете на других. Раньше получали четверть урожая, потом одна партия отдала приказ, чтобы вам три четверти урожая шло. Как вы думаете, хорошая эта партия или плохая? Как считаете, надо вам за нее голосовать, если даже ваш хозяин будет против?
— Этого нам не понять, господин, — возразила одна из женщин, — мы люди простые. Знаем, все от бога — и хорошее, и плохое тоже. Вот мы и поручаем себя воле божьей. Смоет наводнением и деревни, и скот, и урожай созревший, мы знаем: бог наслал. Пришлют помощь пострадавшим от наводнения, рис и рисовые хлопья в коробках начинают раздавать, мы знаем: и это от бога. Когда вышел закон, чтоб издольщикам брать не четверть урожая, а три четверти, — ясное дело, бог нам милость оказал. И выборы тут ни при чем. Пошли, пошли!
— А голосовать все-таки за какую партию будете? — не отставал Гадеи.
— Не скажем, — коротко ответили из толпы.
— Не велено говорить! — добавил другой голос.
Третий голос из толпы спросил:
— А господину-то что до этого?
— Ну и нахалки! Ну и нахалки! — Мать Пеми так и кипела: — Неприкасаемые, земли ни клочка, а еще смеют огрызаться, когда с ними уважаемые заминдары говорят! Да что ж это такое? Что за времена настают?
— Последние времена, — вздохнул Гадеи. — В черные времена по-другому и быть не может.
Деревенская школа была временно превращена в избирательный участок, а три соперничающие партии разбили свои агитационные лагеря в трех разных местах, примерно в миле от школы. Один расположился под пипаловым деревом, вокруг которого жили стиральщики белья; по обычаю стиральщики еще и коз резали на мясо. В этой деревне коз обычно резали под пипалом.
Другая партия отыскала себе место около пустующего дома, в квартале заклинателей змей и акробатов.
Третья пристроилась у площадки, где деревня сжигала своих покойников.
Были выстроены незамысловатые сарайчики, крытые пальмовыми листьями, в них и разместились агитпункты. У представителей каждой партии было по парочке джипов, гонявших даже в самое жаркое время дня по проселочным дорогам в клубах пыли из деревни в деревню. Две партии забрали свои джипы за неделю до выборов, а третья — та, что пристроилась около площадки, — держала их в деревне до самого последнего дня. Эта партия приобрела большую популярность среди деревенских мальчишек всех каст, они так и крутились вокруг машин, не пропуская ни одного случая прокатиться от храма Шивы на одном конце деревни до храма Ханумана — на другом. Джип ехал деревенскими улочками облепленный ребятней, а те, кому не удалось влезть в машину, шумной оравой неслись за ней.
Эта партия прислала в деревню Поющую Машину — так ее прозвали крестьяне, — чего у других партий не было: проигрыватель, микрофоны, динамики, батарейки, провода. Когда Машину включали, она пела песни и играла музыку. Старики с похвалой отзывались об этой партии: видно, достойные, солидные люди в ней состоят, раз они позаботились доставить удовольствие не только живым, но и покойникам — всякий знает, что духи умерших долго витают над площадкой для сожжения.
Мать Пеми тоже была высокого мнения об этой партий — но по причинам особого свойства: она с детства очень любила одну песню и хорошо знала ее мотив. Поющая Машина тоже знала песню и пела ее как раз на тот самый мотив. Матери Пеми это понравилось. Песню еще в XVIII веке написал поэт Упендра Бханджа, она была частью «Байдехиша Биласы» — стихотворного повествования о жизни Рамы. Каждая глава пелась на особый лад, а все вместе они составляли музыкальную классику Ориссы.
Глава, исполнявшаяся Поющей Машиной и так волновавшая мать Пеми, описывала страдания Шурпанакхи — сестры злого Раваны, вернувшейся к себе на родной Цейлон без носа и без ушей. Нос и уши отрезал ей Лакшмана, брат Рамы, в наказание за то, что она навязывала Раме свою любовь, когда любимая жена Рамы, Сита, томилась в плену у Раваны.
Партия, разбившая лагерь под пипаловым деревом, где резали коз и торговали мясом, наняла певца, чтобы он состязался с Поющей Машиной. Певец надрывался, воспевая последнюю битву Раваны против Рамы, в которой Равана и погиб. Стихи тоже были написаны в XVIII веке — певец пел главу из жизнеописания Рамы, изложенного Бисванатхом Кхунтией, где тоже каждая глава пелась на особый лад. Но кто мог сравниться с Упендрой Бханджей! Правда, стихи Кхунтии были проще, понятней, музыка отличалась редкостной мелодичностью, поэтому в народе чаще пели его песни.